Сторонники версии о «самозаклании» царевича стремятся опровергнуть уверенность Марии Нагой в убийстве ее сына ссылкой на то, что ей вообще верить нельзя. Ведь признала же она в 1605 г. в самозванце своего сына. Но они забывают, что и в 1591 г., и позднее она упорно стояла на том, что к царевичу были подосланы убийцы, и никогда не говорила о его «самозаклании». А вот глава Следственной комиссии кн. В. И. Шуйский после 1591 г. дважды менял свою точку зрения на события 15 мая: в 1605 г. он признал в самозванце чудом спасшегося царевича, а в 1606 г., напротив, санкционировал версию об убийстве Дмитрия Годуновым.
Помимо показаний царицы Марии в Следственном деле отсутствуют и свидетельства многих других лиц, которые могли бы прояснить события 15 мая и обосновать версию об убийстве Дмитрия. В тот день первым ударил в колокол сторож Спасского собора Максим Кузнецов (XIX). Именно он мог бы рассказать, что же он видел на заднем дворе до того, как туда прибежала Мария. Однако его показаний нет. В убийстве Битяговских и других «злодеев» принимали участие «починщики» — посадские люди Ляпун, Никитка Гунбин, Степанка Полуехтов, Иван Тимофеев и Тихон Быков (XXIX), а также сапожник Тит (L). К событиям имели касательство сторож Евдоким, посадские люди Василий Ильин, дегтярник Филя и др. (LVI–LVII). И. И. Полосин приводит список из 22 человек, которые, по его словам, «были допрошены», и допускает, что их показания могли попасть в «особое дело» о народном восстании[566]. Но доказать, что всех этих лиц допрашивали и что существовало какое-то «особое дело» о волнениях в Угличе, Полосину не удалось. Добавим к числу осведомленных лиц посадских людей десятского Алексеевской слободы Субботку, холщевника Семейку, мыльника Ваську (XL). Во вторник 18 мая они отводили лошадей на разграбленный двор Михаила Битяговского и, наверное, могли бы сообщить новые детали если не о самой смерти Дмитрия, то о событиях, с ней связанных.
Версию о смерти царевича от несчастного случая не разделяли кроме Нагих еще несколько человек, хотя и весьма уклончиво. Духовник Григория Нагого поп церкви царя Константина Богдан обедал 15 мая у Михаила Битяговского в то время, когда к дьяку прибежали его люди и сказали, что царевича «не стало» (XXVI). Игумен Алексеевского монастыря Савватий уже более определенно сообщал то, что он от монастырских слуг узнал: «..царевич Дмитрей зарезан» (XXV). Архимандрит воскресенский Феодорит передавал, что монастырские слуги «от посадцких людей» узнали, «будто се царевича Дмитрея убили» (XXII). В обоих случаях свидетели добавляли по сути одно и то же: «..того не ведают, хто ево зарезал»; «..а тово не ведомо, хто ево убил». Обратим внимание на то, что эти трое — лица духовного звания. Возможно, именно поэтому комиссия Шуйского не решилась исключить их свидетельства из Следственного дела, как не могла она обойтись и без показаний Нагих. Впрочем, показания игумена Покровского монастыря Давыда как бы нейтрализовали свидетельства Савватия и Феодорита. Правда, Давыд находился тогда в обители, располагавшейся в двух верстах от города, и в пользу версии о «самозаклании» смог сослаться только на рассказ дворовых людей (XXIV).
Отметим еще одну особенность Следственного дела: в связи со смертью Дмитрия в нем нигде не упоминается имя Бориса Годунова, хотя среди сторонников версии об убийстве царевича могли быть и лица, которые прямо связывали трагические события в Угличе с царским шурином. Возможно, кн. В. И. Шуйский, не отличавшийся смелостью и принципиальностью, не решился упомянуть всесильного правителя даже в форме опровержения его причастности к убийству.
В целом круг лиц, привлеченных комиссией к дознанию (во всяком случае тех, чьи показания до нас дошли), несомненно, тенденциозен: это были преимущественно чины местной администрации, дворовые люди и военно-служилая челядь. В Следственном деле отсутствуют показания угличан-посадских, хотя за выступление против царской администрации они подверглись жестоким наказаниям. Согласно Авраамию Палицыну, казнено было 200 угличан. Многих горожан пытали и отправили в ссылку, и в первую очередь тех, кто был в той или иной мере причастен к убийству Битяговского и давал показания против Осипа Волохова и других «злодеев» (или невинно пострадавших, с точки зрения правительства). Автор «Сказания о самозванце» прямо пишет: «А которые было православные християне сташа за убиение царевича, и тех християн повеле Борис Годунов разослати в Сибирь и в Пермь Великую в заточение в пустые места». «И оттово же Углеч запустел», — добавляет «Новый летописец»[567].
О предвзятости Следственного дела свидетельствует весь его ход. Так, после того как Раков подал свою челобитную комиссии, на допросе его спросили: «Для чево тебе велел ножи, и палицу, и сабли, и самопалы Михаиле Нагой класти на убитых людей?» (III). Но в сохранившейся части его челобитной, где речь как раз идет о событиях, последовавших за смертью Битяговских, нет ни слова ни о каких ножах и т. п. Значит, комиссия уже получила от кого-то информацию об участии в событиях Ракова (помимо его челобитной). О ножах и своем участии в их сборе Раков говорил лишь в ответе на поставленный вопрос и во второй челобитной, поданной митрополиту Геласию (LVI–LVIII). Вопрос о ножах, которые М. Нагой распорядился положить на трупы убитых, вовсе не был частным.
Все внимание комиссии направлено было не на выяснение обстоятельств смерти Дмитрия, а на доказательство того, что волнения в Угличе произошли в результате действий Нагих. Так, вслед за Русином Раковым сразу же был допрошен Михаил Нагой, а не очевидцы смерти царевича. Комиссию интересовали пять вопросов: 1) «которым об[ычае]м царевича Дмитрея не стало»; 2) «что его боле[з]нь была»; 3) «для он (М. Нагой. — А. З.) чево велел убити» М. Битяговского и др.; 4) «для он че[го] велел… збирати ножи… и класти на у[би]тых людей»; 5) зачем он приводил Ракова к целованию и против кого им было «стояти» (IV). Четыре последних вопроса носят явно тенденциозный характер: второй как бы подводит к версии о «самозаклании» царевича, а третий, четвертый и пятый заранее исходят из версии об участии Нагого в убийстве Битяговских и др. М. Нагой на первый вопрос ответил однозначно: царевич был зарезан; второй обошел молчанием, а участие в организации убийств решительно отрицал. Допрос М. Нагого велся только в связи с челобитной Ракова и общей направленностью работы комиссии. Ее целью было не столько выяснить истину, сколько дискредитировать показания этого важного свидетеля.
В Следственном деле можно обнаружить существенные противоречия. Так, Михаил и Григорий Нагие говорили, что прибежали во двор, услышав звон колокола у Спаса (IV, V, VIII). А Волохова упомянула, что колокол зазвонил после того, как Григорий Нагой появился во дворе (XIV). Комиссия спрашивала у попа Федота Огурца: «Хто ему велел звонити в колоколы?» (XVIII). Заметим, что до этого речи об Огурце не шло, и остается неясным, откуда комиссия прознала о нем. Огурец показал, что звонил сторож Максим Кузнецов, а тому велел звонить стряпчий Суббота Протопопов, которому в присутствии Григория Нагого приказала царица Мария (XIX–XX). Григорий, по его словам, «не слыхал», что Федоту приказал звонить Протопопов (XX). В. К. Клейн предположил, что могли звонить дважды: в первый раз — М. Кузнецов, во второй — Ф. Огурец. Но следствие даже не заинтересовалось Кузнецовым. Ему важно было установить связь Нагих с беспорядками и обвинить их в том, что они созвали народ, отдав распоряжение о набате.
Противоречия обнаруживаются и в рассказах о поведении Михаила Битяговского с сыном. Поп Богдан, обедавший у дьяка 15 мая, сообщал, что Михаил, узнав о смерти Дмитрия, «тотчас приехал на двор к царевичю»; его же сын «в те поры был у отца своего… на подворье обедал» (XXVI). В челобитной угличских рассыльщиков, поданной на другой день после начала следствия (20 мая), говорилось иное. Оказывается, Михаил Битяговский «пришел с сыном в Дьячью избу, а подал весть Михаилу Битяговскому сытник Кирило Моховиков, что царевич болен черным недугом». Тогда Михаил пошел к царице на двор, а его сын остался в Дьячей избе (XLVII). Здесь все странно: ведь о смерти царевича М. Битяговский узнал у себя дома. В. К. Клейн считал, что Моховиков сказал дьяку о болезни, а не о смерти царевича у ворот «царевичева двора» и что, когда тот прибежал на двор, царевич был еще жив[568]. Но в показаниях Моховикова об этом нет ни слова. Не говорил он, как и поп Богдан, что Битяговский с сыном сначала отправились в Дьячью избу, а уж потом Михаил пошел во дворец.
Челобитная угличских рассыльщиков во многом расходится и с другими материалами дела. Так, в ней сообщается, что царевич покололся не ножом, а «сваей»; что болезнь у царевича была «по месецем безпрестано»; что Михаил Нагой приехал на двор на коне «пьян» (в поздней челобитной Ракова даже «мертьв пиян»). Угличские рассылыцики утверждали, что перед смертью Михаил Битяговский кричал: «Михайло Нагой велит убити для того, что… добывает ведунов и ведуны на государя и на государыню, а хочет портить» (XLVII). О «ведунах» Нагого говорила и вдова Битяговского (LII). Позднее из Москвы послано было специальное распоряжение доставить в столицу «ведуна» Андрюшку Мочалова (LX–LXIII).
