Читаем без скачивания Советы по домоводству для наемного убийцы - Халльгрим Хельгасон

Гуннхильдур пропускает песню мимо ушей, и после затянувшегося счастья крутого замеса мы снова трогаемся. Двухполосная магистраль ныряет в тоннель, потом сбегает с холма, взбирается на другой холм, проскакивает под мостом. Мимо проносятся шикарные джипы, поднимая водяную пыль. Ган сворачивает в Гардабай, сонный пригород, где живут ее предки. И вдруг, ни с того ни с сего, спрашивает:

— Так ты хочешь жить в Исландии?

— Да. Пока ты жива. Но как только ты умрешь, я слиняю.

— То есть у тебя будет повод меня прикончить?

— Если мы поженимся, то нет.

— Это предложение руки и сердца?

— Нет, это угроза.

Ответом мне улыбка, за которую я расстреляю человека. Упс, беру свои слова назад. Улыбка, за которую я дам себя расстрелять.

Мы паркуемся у родительского дома, два счастливых хомячка в ожидании третьего. Я бросаю на нее серьезный взгляд:

— Мы… скажем им про ребенка?

Ее лицо приняло нормальный вид, разве что глаза немного красные.

— Пока нет. Я еще не уверена, что хочу его оставить.

— Что? Гуннхильдур? Нет!

Она смотрит на меня в упор, на ее сочных губах расцветает насмешливая улыбка.

— Расслабься. Это был тест.

Глава 33. Заказники

На дворе май 2007-го. Миновал год, с тех пор как меня случайно занесло в Исландию. С тех пор как я досрочно завязал с убийствами. Зима с ее серыми днями и снежными ночами осталась в моей душе. И вот снова развиднелось. Снова весна, такая же холодная, с незаходящим солнцем и Евровидением, этой ежегодной оргией роскошных женщин и голубых мужчин.

Итак, вечер.

Мы с Гуннхильдур едем к ее предкам на традиционный fjölskylduboð (семейный сбор). Сейчас Ган напоминает удава, проглотившего баскетбольный мяч. Хорватский бугай вот-вот выскочит наружу. Я то и дело поглаживаю ее живот, словно в предвосхищении миллиона долларов. Сикридер, приветствуя нас, целует в щечку сначала дочь, а потом зятя — последнего, кстати, впервые. Вся зима у нее ушла на то, чтобы свыкнуться с мыслью, что ее дочь должна родить будущего гангстера.

— Имей в виду, если что не так, я тут же звоню в американское посольство, — сказала она мне в сочельник с каменным лицом, когда мы неожиданно оказались на кухне вдвоем.

По исландскому обычаю я снимаю кроссовки в прихожей. Гуннхильдур же дозволяется остаться в туфлях „Прада“. (Согласно местным правилам в доме можно ходить в обуви, стоящей от двухсот баксов.) Она идет через гостиную на веранду поцеловать отца. Гудмундур колдует над газовым грилем, гордостью всякого исландца. Это черное четвероногое с ярко-желтым выменем молча перезимовало в ледяном саду, такой новый вид арктического млекопитающего. Вообще-то этот зверь был создан для техасских барбекю, однако я сам видел, как изландцы, смахнув с черной спины снег, ничтоже сумняшеся зажигают конфорку. В результате хорошо прожаренный стейк приходит к тебе полузамороженным. Эти люди — мастера самообмана.

Следующим появляется брат Гуннхильдур, Ари. Он приехал домой на месяц, а вообще он посещает компьютерные курсы в Бостоне. Розовощекий блондин в очках, он кажется модернизированной версией собственного отца. Раньше мы не виделись.

— Привет. Я Томас.

— Привет.

— Для нас он Томми! — весело кричит с веранды Гудмундур, надев на руку варежку и вооружившись щипцами для гриля. Иногда я его зову Гунди.

Мы с Ари вспоминаем отель „Вестин Копли Плейс“ в Бостоне (он там недавно праздновал тридцатилетие приятеля, а я совершил заказное убийство № 30 несколько лет назад), а тем временем Гуннхильдур встречает Оли с Гарпой, которые ее приветствуют улыбками, бутылкой и цветами. Они производят впечатление межрасовой парочки. Лютнистка черная от загара, мясник же мучнисто-бел, как колпак шеф-повара.

Вскоре прибывают Торчер с Ханной и безгласными детьми. Он дарит мне библейское рукопожатие, а она — свое естественное дыхание, не оскверненное зубной пастой и полосканием для рта. Они принесли баранину. Я не удивлюсь, если выяснится, что священник-каратист собственноручно зарезал овцу у себя в гараже. Пока мясо жарится на дымящемся гриле, Торчер и Гудмундур ведут неспешный разговор, как два племенных вождя.

— Как подвигаются дела с письмом? — спрашивает меня Ханна.

— Нормально.

Она имеет в виду мои письменные соболезнования по поводу смерти Френдли.

— Приятно слышать. Вы собираетесь его отослать?

— Еще не знаю. Возможно.

Мы ужинаем пораньше, так как прямая трансляция в этой части Европы начинается в 19:00. Гудмундур, несущий теплое мясо с холодной веранды, перекинул розовый галстук через плечо. Ари спрашивает меня о моей работе. Видимо, его не посвятили в мое кровавое прошлое. Я ему рассказываю (у меня теперь две работы, в лучших местных традициях). По утрам я тружусь в кафетерии Национальной библиотеки, а еще четыре раза в неделю подрабатываю непонятно кем в церкви у Торчера. В мои обязанности входит вытереть пол от пота, пролитого вследствие божественного откровения, а заодно утешить одинокую женщину, оставшуюся после службы, чтобы поведать мне о своих маленьких детях, сгоревших во время пожара. В свободные часы я занимаюсь исландским языком и сочиняю пресловутое письмо. Последнее требует кое-каких изысканий в библиотеке. С этой целью Ханна подарила мне старый ноутбук своей дочери, бандуру прошлого века, богатую на сюрпризы, но лишенную новейших наворотов. Время от времени я беру у Торчера уроки карате на матах.

Оли и Гарпа немного робеют в компании знаменитостей: у него это проявляется в повышенном аппетите, а у нее в отсутствии оного. Оли ест как лошадь, его челюсти перемалывают неземную ягнятину, так что сережка в ухе без устали подпрыгивает, Гарпа же к своей порции почти не притрагивается. Торчер таращится на принесенную ими бутылку так, словно в ней не красное вино, а кровь Сатаны. Оли предлагает мне выпить, но я молча отказываюсь. Когда Гуннхильдур обращается ко мне с просьбой передать соус и при этом называет меня Томом, повисает напряженная пауза. Ган прикусывает губу, однако Оли и Гарпа слишком напряжены, чтобы заметить оговорку, а Ари о чем-то беседует с Ханной.

Разговор сворачивает на войну в Ираке и участие в ней Исландии. Страна, не имеющая армии, каким-то образом раздобыла одного солдата и послала его в Багдад, чтобы он помог покончить с этим бардаком. Но сейчас бедолагу отсылают обратно домой, поскольку для его охраны пришлось задействовать целый взвод америкосов.

— Они не хотели поставить под удар всю исландскую армию, — говорит Ари со стопроцентным американским акцентом и разражается придурковатым хохотом; последний раз такой смех я слышал много лет назад в университетском кафетерии города Ганновера. Брат Нико изучал вычислительную технику, и его компания вот так же постоянно гоготала. Головастые ребята потешались над человеческой глупостью, глупцами же в их глазах были решительно все, кроме, разумеется, тех, кто изучал вычислительную технику в Ганноверском университете.

Оли смеется вместе с ним, а вот Торчер насупил густые брови, словно раздумывает, не послать ли вооруженную паству в Ирак, чтобы научить этих мусульман, как надо освобождать свое сердце от крайней плоти. Но вместо того чтобы заявить об этом вслух, ревнитель Библии, повернувшись ко мне, сообщает, что впервые собирается смотреть Евровидение и что делает это для меня.

— Перед тобой человек, который когда-то всем говорил, что участие в этом фестивале глупцов есть форма поклонения дьяволу. Ха-ха. В тот год мы послали на конкурс содомита — ну чисто Люцифер. А сейчас я скажу так: все это суета и томление духа. Но сегодня я прикушу язык. Ха-ха.

Кусать придется вовсю. Поскольку в том году победили финские монстры, нынешний конкурс проходит в Хельсинки. Трансляция начинается с прошлогодней песни-победительницы „Хард-рок аллилуйя“. Реакция Торчера — это что-то. Хотя в каком-то смысле религиозные рокеры должны ему нравиться. Это же его проповеднический стиль в переложении хеви-метал на максимальных оборотах.

Исландский номер — пятый по счету. Потрепанный жизнью рокер в кожаном прикиде, с рыжей гривой до плеч, стенает о своей „потерянной возлюбленной“. Гуннхильдур он нравится, мне тоже. Я смотрю на нее исподтишка. Она сидит рядом с братом на диване, в коротком черном платье, облегающем выпирающий живот, вытянув свои длинные белые ноги. Моя предрассветная красотка. Пухлые красные губы и на один дюйм увеличившиеся за год бедра. Зад у нее почти латиноамериканский и груди на высоте положения. В целом она стала более сдобной, если не считать упругого баскетбольного живота. Это от избытка жидкости. Целую зиму я не давал ей повода для слез.

Я приглядываюсь к Торчеру. Моему новому боссу. Исландскому Дикану. После минутной слабости к монстрам-аллилуйщикам он снова превратился в скалу. В очках пляшут искры, напоминающие о „суете и томлении духа“, а губы, шевелящиеся в бороде, как черви в траве, выражают презрение. Наблюдать за тем, как он наблюдает за происходящим, гораздо интереснее, чем следить за самим песенным конкурсом. Он напоминает мне Дикана в минуты, когда тот смотрел, как загребское „Динамо“ проигрывает „Хайдуку“.