Читаем без скачивания Терновая крепость - Иштван Фекете

— Оставим посуду на столе сохнуть, — сказал Матула, — а потом я ее уберу. А сейчас я, пожалуй, пройдусь граблями вокруг хижины; ты же сходи пока за рыбой — тащи одну из нашего садка. А потом пойдем и посмотрим Терновую крепость. Как вернемся, еще поудим рыбу, если нам покажется мало, и тогда поужинаем. Спать ляжем пораньше, потому как к четырем часам к мосту уже подъедет телега.

— Бегу, дядя Герге, бегу!

— Куда?

— Как — куда? За рыбой.

— Ну чего ты суетишься? И вообще какой смысл спешить рыбачить? Ведь если рыба прожорлива, клев будет; нет — сиди сколько хочешь на берегу, хоть на голове ходи, а рыба ловиться не будет.

— Я хотел сказать, дядя Герге, что сейчас сделаю то, что вы велели.

— Да это мне и без слов понятно. Возьми-ка с собой ружье и, коли вновь появится коршун, бей по нему спокойно.

Но коршун, видимо занятый другим делом, не появлялся. А может, он просто решил, что тут опасно, ведь здесь в него стреляют; и до тех пор, пока из его памяти не сотрется странный, громоподобный звук, он, пожалуй, больше не станет сюда летать.

Ружье лежало раскрытое рядом с Плотовщиком на берегу, потому что он хорошо усвоил: заряженное оружие — всегда опасно, и пусть уж лучше он упустит дичь и не выстрелит по ней, чем ружье случайно выпалит один раз и всадит дробь в человека. Если понадобится, зарядить можно в один момент, но незачем лежать тут заряженному ружью, подобно луку с натянутой тетивой, или гранате с выдернутой чекой — бросок, и она взорвется.

Дюла хотел оставаться спокойным, и он действительно был спокоен, потому что при каждом поспешном или нервозном движении у него в ушах звучал голос его наставника:

«Не суетись!»

И Плотовщик подсознательно все яснее понимал, что и рыбная ловля, и охота, и сопряженные с ними острая борьба и расчетливость приносят куда больше радости, а также успеха, если держать себя в руках и не суетиться без толку. В конце концов, хотя нервы у Дюлы и напряглись до предела, все его движения стали четкими и соразмеренными с необходимостью. Он и сам не замечал, насколько его поведение и движения соответствовали тому, что происходило вокруг него.

Камыши гнулись ровно настолько, насколько было можно, чтобы их не сломал ветер; число яичек соответствовало прочности гнезда, деревья во время грозы пригибались к земле так, чтобы ветер, подобно бурному потоку, мог проноситься между листьями, и только старые сухие ветви с упрямой обреченностью стояли против ветра и с треском ломались, подчиняясь законам природы.

Дюла, возможно, и не осознал еще до конца, но чувствовал естественную, как сама природа, справедливость предупреждения Матулы: «Не суетись!»

Все, что неестественно, что противоречит природе, здесь не годится, мстит за себя: уплывет упущенная рыба, даст промах поспешный выстрел, запутается леска удочки, вздуются на ладонях пузыри, обгорит на солнце кожа.

Здесь ничто не спешит, если нет в том необходимости, но и молниеносно меняется, когда надо. Вот маленькая лысуха плохо усвоила эту заповедь и погибла, потому что должна была погибнуть. В природе выживают только сильные и приспособленные: это истина, в которой заключена сама сила!

То, в чем прежде Дюла видел забаву, приятное времяпрепровождение, спорт, теперь постепенно превратилось в труд, в серьезное дело.

Радость и удовольствие получаешь не только поймав рыбу, но и съев ее! В то же время Дюла решил, что для первобытного человека охота была не только основой существования, но и бессознательным наслаждением и неосознанным спортом. Разумеется, тогда человек еще и не мечтал о спиннинговой катушке и о нейлоновой леске — ведь ему даже железо было тогда незнакомо; однако со своим костяным гарпуном он точно так же подкарауливал рыбу, как Плотовщик сейчас со своей удочкой; а выследить стадо северных оленей или табун диких лошадей, нагнать их и настичь копьем, выйти победителем из поединка с животным означало куда больше, чем сейчас победа в пятиборье.

Мысли Дюлы разбрелись во все стороны, однако один глаз его бдительно следил за спиннинговой катушкой, а другой озирал окрестности, и хотя рыба клевала редко, он не упустил ни одной. Правда, это были преимущественно подлещики, одного возраста, размерами не больше ладони, но Плотовщик уже усвоил, что подлещик — очень вкусная рыба, иные даже вкуснее карпа, если приготовит и зажарит мастер своего дела.

Судя по короткой тени от удочки, дело, наверное, шло к одиннадцати часам. Впрочем, эта мысль была столь же мимолетной, как отражение в воде проплывшего по небу облачка.

Дюла ощупал лицо: опухоль как будто стала меньше. Плотовщику сейчас вовсе не хотелось снова стрелять. Однако если бы появилась достойная дичь, то Дюле не помешала бы схватиться за ружье даже опухоль величиной с арбуз.

«К счастью, ничего такого подходящего нет», — подумал Дюла, поглядев по сторонам, но тут взгляд его приковали четыре птицы, строем приближавшиеся к нему. Птицы были далеко и летели высоко, но они летели сюда.

Дюла отполз в тень куста и зарядил ружье. Поплавок был недвижим, а птицы приближались, точно их кто-то тянул на шнуре. Сердце Плотовщика заколотилось.

— Да это же гуси, — прошептал он. — Гуси. Но как высоко летят!

Однако птицы стали спускаться.

«Нужно взять хорошее упреждение, — мелькнуло в голове Плотовщика, — хорошее упреждение…»

Дикие гуси сейчас пролетали, наверное, над хижиной, так как они чуть забрали влево; возможно, они увидали Матулу.

И тут Дюла, подумав: «Была не была! Пусть ружье мне хоть голову разнесет — не беда!» — прицелился в первого гуся, который был крупнее остальных, и спустил курок.

На этот раз наш Плотовщик не ощутил никакого толчка, а если го и почувствовал, то тут же про него забыл, охваченный восторгом, летевший вторым гусь, хлопая крыльями, со свистом упал вниз и мягко шлепнулся на гать.

— Ой, — воскликнул Дюла, — ой, вот это здорово!

Сжимая в руках ружье, он отыскал взглядом место, куда упал гусь. Эхо выстрела затихло, три остальных гуся были уже далеко, и кругом вновь воцарилась тишина.

Дюла быстро взглянул на поплавок, потом положил ружье на землю и поспешил за своим трофеем. На полпути он чуть не полетел кувырком, споткнувшись о кочку, так как бежал, не глядя под ноги, туда, где упала птица.

Вот и гусь!

Гусь лежал на спине, и ему уже все было безразлично.

Дюла, сияя от счастья, поднял большую птицу и только в самую последнюю секунду заметил Серку, который чуть не сбил его с ног.

«Гав-гав-гав! — лаяла собака, прыгая вокруг охотника. — Гав-гав, дай мне понюхать птицу, опусти ее немножко, чтобы я могла понюхать ее!..»

А вот из-за кустов появился и Матула. Он улыбнулся, и для Дюлы его улыбка была столь же драгоценна, как для солдата медаль, прикрепляемая ему на грудь. Глаза Плотовщика сверкали, а руки дрожали, когда он протягивал Матуле свой трофей.

Старик взял гуся в правую руку, а левую положил на плечо мальчику. — Что ж, Дюла, думаю, что теперь ты можешь самостоятельно ходить с ружьем куда захочешь.

Не прыгай, Серка, а то по носу получишь! Словом, с ружьем обращаться ты умеешь, научился быть осторожным и умеешь стрелять. Пусть дядя Иштван оформит тебе разрешение на охоту. Ты, конечно, целился в первого?

— Я бы и сам рассказал… — пробормотал мальчик.

— Знаю. Но вот что я тебе скажу. Теперь ты знаешь, какое нужно давать упреждение, но зато не знаешь другого: как плохо было бы, если бы ты подстрелил первого.

— Но ведь он же был самый крупный!

— Ну конечно. Крупный, но зато и старый гусак, мы обломали бы об него все зубы. А этот, — Матула поднял подстреленного гуся, — поджаренный на сале, будет мягким, как топленое масло. Это молодой гусь! А вожаком всегда летит либо гусак, либо старая гусыня.

Когда они вернулись домой, Дюла сразу заметил — этому не помешало даже приподнятое настроение, — что поляна вокруг хижины преобразилась: все ожидало гостя. Сено, просыпанное ими, было собрано граблями в одну кучу, как и зола. Матула следил за его взглядом.

— На это лето, считай, что мы уже управились с большой уборкой. Вы, конечно, можете еще прибираться, если пожелаете.

— Мы?

Да это я так, к слову. Пойду-ка я и спрячу гуся в холодке. Немного съестного я уже приготовил, лежит в сумке; и рюкзак готов. Серка, ко мне! — Собака с явным неудовольствием повиновалась приказу и грустно улеглась около кола, а Матула надел ей на шею цепь.

Я бы не стал тебя привязывать, — сказал он, ласково потрепав Серку по морде, — но иначе ты сожрал бы гуся, и тогда я тебя крепко бы вздул. А зачем тебе это нужно? Ну вот видишь… Н-да, а вот рыб нам придется выпустить, потому как до завтра они не продержатся, а упас пока еды хватает.

Гать продувал ветерок, и было легко переносить жару. Матула шел обычным ровным шагом, Дюла старался идти в том же темпе. Терновая крепость была уже недалеко, и в зеленой стене больших деревьев то тут то там начали проглядывать бреши.