– это вместе с тем и человек преображенный, кардинально отличающийся от нынешнего «человека-карлика». Должно народиться нечто, «что превзойдет величием бурю, горы и море и будет вместе с тем сыном человеческим». Согласно философии Ницше, новой целью для человека может быть только новый человеческий, точнее говоря – новый сверхчеловеческий тип.
145
Сравнивая в целом мужчину и женщину, можно сказать следующее: женщина не была бы так гениальна в искусстве наряжаться, если бы не чувствовала инстинктивно, что ее удел – вторые роли.
146
Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя. <…>
148
Соблазнить ближнего на хорошее о ней мнение и затем всей душой поверить этому мнению ближнего, – кто сравнится в этом фокусе с женщинами! <…>
151
Иметь талант недостаточно: нужно также иметь на это ваше позволение, – не так ли, друзья мои?
152
«Где древо познания, там всегда рай» – так вещают и старейшие и новейшие змеи.
153
Все, что делается из любви, совершается всегда по ту сторону добра и зла.
155
Понимание трагического ослабевает и усиливается вместе с чувственностью.
156
Безумие единиц – исключение, а безумие целых групп, партий, народов, времен – правило.
157
Мысль о самоубийстве – сильное утешительное средство: с ней благополучно переживаются иные мрачные ночи.
158
Нашему сильнейшему инстинкту, тирану в нас, подчиняется не только наш разум, но и наша совесть.
159
До́лжно отплачивать за добро и за зло, но почему именно тому лицу, которое нам сделало добро или зло?
160
Мы охладеваем к тому, что познали, как только делимся этим с другими.
161
Поэты бесстыдны по отношению к своим переживаниям: они эксплуатируют их. <…>
163
Любовь обнаруживает высокие и скрытые качества любящего – то, что у него есть редкостного, исключительного: постольку она легко обманывает насчет того, что служит у него правилом. <…>
165
По отношению ко всякой партии. – Пастуху нужен всегда баран-передовик, чтобы самому при случае не становиться бараном.
166
Люди свободно лгут ртом, но рожа, которую они при этом корчат, все-таки говорит правду.
167
У суровых людей задушевность является предметом стыда – и есть нечто ценное.
168
Христианство дало Эроту выпить яду: он, положим, не умер от этого, но выродился в порок.
Эрот (Эрос), он же Амур и Купидон, – мифологическое божество любви, безотлучный спутник и помощник Афродиты, олицетворение любовного влечения, обеспечивающего продолжение жизни на Земле.
169
Множество разговоров о себе может также служить средством для того, чтобы скрывать себя.
170
В хвале больше назойливости, чем в порицании.
171
Сострадание в человеке познания почти так же смешно, как нежные руки у циклопа. <…>
173
Мы не ненавидим еще человека, коль скоро считаем его ниже себя; мы ненавидим лишь тогда, когда считаем его равным себе или выше себя. <…>
175
В конце концов, мы любим наше собственное вожделение, а не предмет его.
176
Чужое тщеславие приходится нам не по вкусу только тогда, когда оно задевает наше тщеславие.
177
Насчет того, что такое «достоверность», может быть, еще никто не удостоверился в достаточной степени.
178
Мы не верим в глупости умных людей – какое нарушение человеческих прав!
179
Следствия наших поступков хватают нас за волосы, совершенно не принимая во внимание того, что мы тем временем «исправились».
180
Бывает невинность во лжи, и она служит признаком сильной веры в какую-нибудь вещь.
181
Бесчеловечно благословлять там, где тебя проклинают.
182
Фамильярность человека сильнейшего раздражает, потому что за нее нельзя отплатить тою же монетой.
183
«Не то, что ты оболгал меня, потрясло меня, а то, что я больше не верю тебе».
184
Бывает заносчивость доброты, имеющая вид злобы. <…>
Отдел пятый
К естественной истории морали
186
Моральное чувство в Европе в настоящее время настолько же тонко, зрело, многообразно, восприимчиво, рафинировано, насколько относящаяся к нему «наука морали» еще молода, зачаточна, неуклюжа и простовата, – интересный контраст, который становится порой даже видимым, воплощаясь в лице какого-нибудь моралиста. Уже слова «наука морали», если принять во внимание то, что ими обозначается, слишком кичливы и противны хорошему вкусу, всегда склонному к более скромным словам. <…>
Моралист – человек, проповедующий строгую нравственность, охотник до нравоучений. Ницше в своих трудах дал множество определений морали. В большинстве случаев он критиковал мораль именно с моральной точки зрения. Сам себя Ницше считал имморалистом, но анализ его текстов показывает, что многие его идеи высокодуховны и моральны. Получается, что Ницше страстно желал быть «по ту сторону морали», но это ему не удалось. Русский философ Н. А. Бердяев в одном из своих сочинений назвал Ницше «одним из величайших моралистов всех времен в самом благороднейшем смысле этого слова».
Все философы с надутой серьезностью, возбуждающей смех, требовали от себя кое-чего несравненно более великого, более притязательного и торжественного, как только им приходилось иметь дело с моралью как наукой: они хотели обоснования морали, – и каждый философ до сих пор воображал, что обосновал ее; сама же мораль считалась при этом «данною». Как далека была от их неповоротливой гордости эта кажущаяся незначительной и оставленная в пыли и плесени задача описания, хотя для нее не были бы достаточно тонки искуснейшие руки и тончайшие чувства! Именно благодаря тому, что философы морали были знакомы с моральными фактами только в грубых чертах, в произвольном извлечении или в форме случайного сокращения – например, в форме нравственности окружающих их людей, своего сословия, своей церкви, духа своего времени, своего климата и пояса, – именно благодаря тому, что они были плохо осведомлены насчет народов, времен, всего прошедшего и даже проявляли мало любознательности в этом отношении, они вовсе и не узрели подлинных проблем морали, которые обнаруживаются только при сравнении многих моралей. Как это ни странно, но всей «науке морали» до сих пор недоставало проблемы самой морали: недоставало подозрения, что здесь есть нечто проблематичное. То, что философы называли «обоснованием морали» и чего они от себя требовали, было, если посмотреть на дело в надлежащем освещении, только ученой формой твердой веры в господствующую мораль, новым средством ее выражения, стало быть, фактом, который сам коренится в области определенной нравственности; в сущности, даже чем-то вроде отрицания того, что эту мораль можно понимать как проблему, – и во всяком случае чем-то противоположным исследованию, разложению, сомнению, вивисекции именно этой
