Читаем без скачивания Пёсий остров - Кристиан Мёрк

Тень уже направляется к лодке. Он не оборачивается, чтобы попрощаться. Возможно, он теперь и богат. Но он прекрасно понимает, чего это ему будет стоить.

— Хотя бы скажите, как вас зовут? — просит полицейский, послушно выключая рацию.

— Ты это и сам знаешь, — отвечает Штурман, оглядывая свое новое королевство, явно утомленный общением с простым смертным. — Я тот, кого ты никогда больше не хочешь видеть.

Якоб

Якоб рад, что фонарь, болтающийся над ним на проводе, перегорел. Ему нужна темнота, он кутается в нее как в одеяло и неподвижно сидит на лавочке на краю пирса.

Бары уже закрылись, и Якоб почти не замечает поздних посетителей, бредущих вдоль пристани, поддерживая друг друга. Последние живые огоньки болтаются на гирлянде как плененные светлячки — оптимистичная попытка украсить городок к надвигающемуся Рождеству. Красные, зеленые и синие лампочки приветствуют прохожих, которые купили напоследок по пиву и еще не готовы ложиться спать. Они о чем-то разговаривают, но Якоб их не слышит из-за лодок. Он сидит, вцепившись в свой спаскомплект, и ждет. Он доедает остатки холодной курицы, которыми поделился работник с кухни, когда он пробирался закоулками, как бродяга. На вкус она похожа на резину в манговом соусе.

Он знает, что его брат погиб.

Никто ему об этом не говорил, и он больше не пытался звонить Стэну, матери или кому-либо еще. Но Манни, который всюду умел найти выгоду, предотвратил бы смерть Лоры, он в этом уверен. То, что он этого не сделал, означает, что он погиб первым. Те же люди, что убили отца, пришли за сыновьями. Внезапно его посещает мысль, которую он тут же стыдливо гонит от себя — и как только она пришла ему в голову? Нет, конечно же Манни не имел ничего общего с теми людьми. Якоб жалеет, что у него нет с собой оружия. Это Стэн, думает он, вспоминая вздох, с которым адвокат повесил трубку. Это он якшался с армянами и всегда настаивал, чтобы Авраам сделал скидку, когда здоровяк в шерстяном свитере приходил в автосалон и гладил пальцами красную краску на капотах, как будто все машины уже принадлежали ему. Может быть, этот самый армянин отобрал у Шталей их бизнес и их жизнь, но именно Стэн подготовил ему стезю.

Якоб смотрит на рваные кроссовки, подаренные Штурманом, и заставляет мысли вернуться в текущий момент, на пирс, где он не просто так сидит и ждет неизвестно чего, вспоминая брата. У него нет времени на скорбь. Он поджидает лодку.

«Крис-крафт» уже несколько часов стоит неподвижно.

Это гладкая гоночная яхта со старомодной деревянной обивкой и белой полосой вдоль корпуса. Кокпит утоплен в палубу для большей скорости. Уже больше двух часов оттуда никто не выглядывал наружу, и нигде на судне не горит свет.

Якоб думает о Селесте. Она издавала горлом звук, похожий на стон животного. Он размышляет, сколько пройдет времени, пока она не перестанет вовсе издавать звуки. Его познания о мореходстве ограничены тем, что он видел в фильмах. Негусто. В воде отражаются редкие фонари, окрашивающие морскую пену в табачно-желтый цвет. Дует теплый бриз. Но Якоб также чувствует порыв ветра, от которого лампочки стукаются об провод, и знает, что в открытом море неспокойно. Он смотрит на пьяных, бредущих вдалеке и поющих хором что-то о Рождестве на Карибах. Затем, с колотящимся сердцем, он ступает на лодку.

А что, если там кто-то спит и я их разбужу? — думает Якоб, спускаясь к незапертой двери, ведущей в кубрик. Как обычно поступают настоящие воры? Убегают или пытаются побороть тех, кого застали врасплох? Он спотыкается обо что-то и соображает, что он, собственно, и есть настоящий вор. Потому что он не собирается спрашивать разрешения, чтобы присвоить эту лодку и все, что на ней есть. Мертвые подождут. А у живых истекает время, Селесту и ее семью никто другой не спасет. Только новоиспеченный вор с поврежденным локтем.

Якоб нащупывает фонарик. Он сперва убирает его под рубашку, а потом решается включить. Лунно-голубой свет падает на пол, куда он смахнул карты и чьи-то очки. Он может разглядеть силуэт руля на фоне разноцветных огоньков за окном. Проходит еще минута, за которую Якоб успевает приготовиться к появлению кого-нибудь с оружием. Он знает, что никому не причинил бы вреда. Но никто не приходит. Только пьяные где-то вдалеке заканчивают свою песню и празднуют это достижение.

Он уверен, что зажигание должно быть где-то рядом со штурвалом. Но компания у освещенных фонарями лавочек начинает расходиться, во все горло желая друг другу спокойной ночи, а Якоб все еще не может его нашарить. Его пальцы скользят по гладким кнопкам и переключателям, которые он нажимает и поворачивает, но без толку. На пристани наступает тишина, нарушаемая только скрипом трапов, когда капитаны и воскресные пираты возвращаются по своим яхтам. Якоб чертыхается и поворачивается, оставив попытки завести двигатель.

Свет в кабине загорается, и слышно, как кто-то бормочет, спускаясь по лестнице.

— Ох, простите, — ватными губами шепчет Якоб, обливаясь потом, в надежде успокоить возникшего перед ним громилу. — Простите, я, кажется, ошибся яхтой.

Мужчина застывает и чуть не падает от удивления. Но тут же берет себя в руки и смотрит на чудака с переломом, сощурившись.

— Простить, значит? — ворчит он, потирая шею, сгоревшую на солнце до цвета начищенной меди. — Еще чего, придурок. Такая яхта тут одна-единственная. Не заметил?

— Было темно, — говорит Якоб, стараясь улыбаться не слишком отчаянно. — Ну и к тому же я выпил. Давайте я отсюда…

— Понимаю, — кивает мужчина, тяжело опускаясь на ступеньки, которые провисают под его весом. — Я тоже. Меня вытурил из бара какой-то латинос, который считает, что Фрэнк Синатра — это отстой. Ну вообще, представляешь? Во дает.

Якоб медленно подходит к мужчине, разыгрывая непринужденность.

— Это тебя в неправильный бар занесло, — говорит он слегка нетрезвым голосом для пущего правдоподобия.

— Точняк, — качает головой мужчина, поднимаясь.

Его возмущение как рукой сняло. Теперь он видит перед собой товарища. Завтра вечером эта встреча превратится в веселую историю. Ничего плохого же не произошло. — Ладно, тебе надо домой. С какой ты, говоришь, яхты?

Якоб медлит всего долю секунды, прежде чем ответить:

— С «Лоры». Она красавица. Хотя, конечно, с твоей не сравнится.

Любитель Синатры морщится, и сомнение вновь прокрадывается в его прищур.

— Что-то я такой яхты тут не видел.

— Это потому что она стоит на Сэнди-Граунд, — объясняет Якоб, уже поднимаясь по лестнице. — Нас чуть не поломало чертовым штормом, когда мы пытались причалить здесь.

— Постой-ка, — раздается внезапно протрезвевший голос из-за его плеча. — Да я тебя знаю. Я тебя видел!

— Я много на кого похож, — отвечает Якоб, продолжая подъем и чувствуя, как пот проступает на рубашке точно свежая кровь.

За ним раздается щелчок, как будто кто-то ударил молотком по гвоздю, только гораздо громче.

— Ты похож на полоумного сукина сына, который бегал от полиции. Ну-ка вернись сюда, я тебя…

Якоб больше не раздумывает. Тело все делает само. Он поворачивается и прыгает на великана, стараясь дотянуться здоровым локтем до его лица. Он попадает локтем в щеку, но этого достаточно, чтобы мужчина уронил то, что держал в руке. Это оказывается ракетница с таким широким дулом, что туда бы поместился стакан молока.

— Ах ты… — вскрикивает мужчина, раскрасневшись и снова хватаясь за ракетницу. — Сукин…

Он получает в лицо трубой раньше, чем Якоб понимает, что взял ее в руки.

Владелец «Крис-крафта» падает поверх своих карт, не издавая больше ни звука. Дрожа и все еще держась за трубу, Якоб припадает к его груди, пытаясь расслышать дыхание. Но ничего не слышит. Кончай его, шепчет брат через океан времени. Если он выживет, то заложит тебя. Представляешь себе тюрьму на Багамах? Жуткое дело. Но Якоб зажимает нос великана и дует ему в рот, словно стараясь надуть огромный воздушный шар.

— Господи, ну давай же, давай, — умоляет Якоб между попытками, наблюдая, как исполинский живот медленно опадает после каждого раза.

Великан начинает кашлять. Сперва слабо, затем жадно хватая воздух горлом. Он стонет. Глаза его все еще закрыты. Якоб испытывает такое облегчение, что забывает обо всем остальном.

— У тебя мало времени, — раздается чей-то спокойный голос из-за спины. — Когда он придет в себя, он позвонит в полицию. А они, я слышал, уже о тебе разговаривают.

Якоб поворачивается, все еще держа в руках отпиленный кусок трубы, и видит бледного мужчину в цветастой рубашке, сидящего на ступеньках. Его кожа совершенно бесцветна, будто свет неправильно падает на нее. Точно он всю жизнь сидел в четырех стенах и никогда не видел солнца, отчего весь пигмент куда-то ушел.