На секунду юноша выпустил из рук гриву коня, достал носовой платок и, просунув его под куртку, зажал им рану на груди.
Вдруг ему почудилось, что показались бурские траншеи.
Так оно и было: над гребнями холмов мелькнуло около дюжины желтоватых вспышек, и над его головой засвистели пули.
— Ружейные выстрелы! — прошептал Жан с горькой усмешкой. — Теперь это единственный вид приветствия между людьми.
Он вытащил из-за пазухи платок и замахал им в знак своих мирных намерений. И хотя белая ткань стала красной от крови, огонь все же прекратился. Из ближайшей траншеи выскочили бойцы и побежали навстречу всаднику.
Сорвиголова, бледный, как тяжело больной человек, собрал последние силы, чтобы прямо и гордо держаться в седле, и остановил коня, которого буры мгновенно схватили с обеих сторон под уздцы.
— Кто вы? Откуда? Зачем?..
— Я капитан Сорвиголова. Привез бумаги генералу Жуберу от Кронье. Там дерутся… Поезд, на котором я ехал, будет захвачен англичанами.
Буры заметили наконец, как он бледен, увидели кровь, большим темным пятном проступившую на его куртке.
— Вы ранены?.. Мы понесем вас.
— Ведите меня к генералу Жуберу.
— Он сейчас в Нихолсонснеке, а это совсем рядом. — А «рядом» означает у буров по меньшей мере километр.
В сопровождении группы всадников Жан Грандье направился к генералу.
— Это ваш почетный конвой, дорогой товарищ, — произнес узнавший его фельдкорнет.
— Сейчас мне больше нужна, пожалуй, простая сиделка[104], — ответил Сорвиголова, бледный как полотно, но сумевший еще найти в себе силы шутить.
Наконец они подъехали к большой палатке, над которой развевался национальный флаг. Через открытые полы ее было видно, что она полна народу.
— Вот мы и приехали, — заметил фельдкорнет.
Сорвиголова, сделав отчаянное усилие, сам слез с коня и твердой поступью, но с искаженным отболи лицом приблизился к генералу. Отдавая правой рукой честь, Сорвиголова левой протянул ему обагренный кровью конверт и, не успев ничего сказать, даже не вскрикнув, тяжело рухнул навзничь. Видно, последнее усилие оказалось ему не по плечу.
— Отнесите этого храброго мальчика в больницу, — взволнованно приказал Жубер. — И пусть о нем заботятся, как обо мне самом.
Жана уложили на носилки, и дружеские руки с бесконечными предосторожностями понесли его в ближайший госпиталь.
Через полчаса Сорвиголова пришел в себя. Едва открыв глаза, он тотчас же узнал очки, добрую улыбку и воркотню своего друга, доктора Тромпа.
— Ну конечно, это я, мой дорогой Сорвиголова! Я — Тромп, по профессии целитель. «Тромп — обманите смерть»[105], как вы однажды удачно выразились. Надеюсь провести ее и на сей раз.
— Так, значит, я серьезно ранен? И не скоро смогу снова сражаться? — встревожился Сорвиголова.
— Очень серьезно! Пробита верхушка легкого. Пуля ли-метфордовская, не так ли?.. Она попала вам в спину и вышла через грудь. Как вы знаете, этот английский кусочек свинца весьма гуманное создание. Но тем не менее, несмотря на все его человеколюбие, я просто теряюсь в догадках, как могли вы добраться сюда? Вы молодец, мой мальчик, настоящий герой!.. Герой дня! Сейчас все в лагере только о вас и говорят. Да это и неудивительно.
— Значит, доктор, вы уверены, что я выживу?
— Вполне! Но пока вам надо молчать и отбросить от себя все тревоги. Животное существование, и ничего больше! Старайтесь даже не думать — и, увидите, все пойдет как по маслу.
— Еще одно только слово, доктор! Что с подорванным поездом?
— Он взят англичанами, оставшиеся в живых захвачены в плен.
— Бедный Фанфан! — вздохнул Сорвиголова.
Доктор Тромп, с обычным своим искусством перевязав Жана, дал ему успокоительного, и самоотверженный юноша погрузился в крепкий сон.
Время бежало. Наступила ночь, потом утро, а Сорвиголова все еще крепко спал. Его разбудил шум: где-то рядом спорили.
— Убирайся вон, черномазый! — кричал бур-санитар.
— Не уйду!.. Мне надо с ним повидаться.
— А, не уйдешь? Так на тебе, получай! — По-видимому, в ход пошла палка.
Но тут негр заговорил довольно странным для африканца языком:
— Отстань, чертов дуралей!.. Он сразу узнает меня, если только жив… — И, не обращая внимания на бдительного стража, затянул марш молокососов.
— Фанфан! Да это же Фанфан! — радостно воскликнул Сорвиголова.
Рьяный поборник порядка по-прежнему не пускал молокососа, но юный парижанин, услыхав голос друга, с ловкостью заправского Гавроша дал упрямцу подножку, от которой тот растянулся на полу, а сам вихрем влетел в палатку и подскочил к койке Жана, ожидавшего приятеля с распростертыми объятиями. Но… перед раненым оказался черный чертенок, вращавший белками глаз и распространявший вокруг себя нестерпимый запах машинного масла и колесной мази.
Сорвиголова так и затрясся от неудержимого смеха. А обрадованный Фанфан воскликнул:
— Ну, если больной хохочет, значит, наполовину уже здоров. Да, хозяин, это я! Ты жив, я свободен. Мы счастливы!.. Пойду умоюсь. Потом обнимемся и поболтаем.
— Нет, Фанфан, нет! Постой, расскажи только, как удалось тебе выбраться оттуда?
— Ты же сказал мне: «Выкручивайся», — вот я и выкрутился… Когда уланы подошли, чтобы подцепить нас на пики, я пробрался к углю и вывалялся в нем с головы до пяток. Потом навел косметику превосходной черной краской из колесной мази и стал негром, настоящим негром наичудеснейшего черного цвета. Англичанишки приняли меня за кафра[106] и величали не иначе, как «боем»[107]. А невеселое, скажу тебе, занятие — быть здесь кафром или боем. Англичане, едва увидев меня, тут же влепили несколько здоровенных пинков сапожищами по задку моей кареты, приговаривая: «Пошел прочь, мошенник!» Я, разумеется, не заставил их повторять напутствие и помчался в бурский лагерь. Там меня дубасили за черную кожу. А здесь тоже побили да еще наврали, что ты умер. Но, как видишь, я решил сам убедиться в этом. Теперь я с тобой. Ты, слава Богу, жив… Молчи, тебе нельзя говорить… Я счастлив! Бегу мыться. Потом вернусь и буду ухаживать за тобой, как родной брат.
ГЛАВА 7
Выздоровление. — Тягостное бездействие. — Снова в строю. — Луис Бота. — Сражение на Спионскопе. — Наступление буров. — Сокрушительный огонь. — Плен. — Смерть генерала Вуда. — Горе капитана Сорвиголовы. — Последняя воля. — Патрик Леннокс. — Возвращение под Кимберли.
Современная «пулька», как, по свойственной ему склонности к деликатному обращению, называл ее доктор Тромп, и на этот раз оказалась «гуманной». Выздоровление Жана Грандье шло с поразительной быстротой. Этому немало способствовали, кроме неустанного внимания врача и ухода преданного Фанфана, крепкий организм и присущая нашему герою неугасимая жажда жизни. Не обошлось, конечно, и без асептики[108].
