— Я не допущу, я не позволю, чтобы он ушел без меня! — восклицает барон. — Мои документы… Куда они запропастились? Я, наверное, выронил бумажник, мне его принесут…
В эту минуту первый удар гонга будит на вокзале гулкое эхо. Поезд отойдет через пять минут. А несчастный барон надрывается от крика:
— Подождите!.. Подождите!.. Donnerwetter,[88] неужели нельзя потерять несколько минут из уважения к человеку, который совершает кругосветное путешествие за тридцать девять дней?..
— Трансазиатский экспресс не может ждать, — отвечает переводчик.
Мы с майором Нольтицем выходим на платформу, между тем как немец продолжает препираться с невозмутимым китайским чиновником.
Пока мы отсутствовали, состав изменился, так как на участке между Кашгаром и Пекином меньше пассажиров. Вместо десяти вагонов осталось восемь: головной багажный, два первого класса, вагон-ресторан, два вагона второго класса, траурный — с телом покойного мандарина — и хвостовой багажный. Русские локомотивы, которые везли нас от Узун-Ада, будут заменены китайскими, работающими уже не на жидком, а на твердом топливе.
Первой моей заботой было подбежать к головному багажному вагону. Таможенные чиновники как раз осматривают его, и я дрожу за Кинко.
Впрочем, если бы они открыли обман, весть о нем наделала бы много шуму. Только бы они не тронули ящика, не передвинули на другое место, не поставили вверх дном или задом наперед! Тогда Кинко не сможет выбраться из него, и положение осложнится…
Но вот китайские таможенники выходят из вагона и хлопают дверью. Я не успеваю даже заглянуть внутрь багажника. Кажется, моего румына не обнаружили! При первом удобном случае прошмыгну в багажный вагон и, как говорят банкиры, «проверю наличность».
Прежде чем вернуться на свои места, мы с майором Нольтицем успеваем пройти в конец поезда.
Сцена, свидетелями которой мы становимся, не лишена интереса: монгольские стражники передают останки мандарина Иен Лу взводу китайской жандармерии, выстроившемуся под зеленым стягом. Покойник переходит под охрану двух десятков солдат, которые займут вагон второго класса, прилегающий к траурному. Они вооружены револьверами и ружьями и находятся под командой офицера.
— Должно быть, — говорю я майору, — этот мандарин действительно был очень важной персоной, если Сын Неба выслал ему навстречу почетный караул.
— Или охрану, — отвечает майор.
Фарускиар с Гангиром тоже присутствовали при этой церемонии, и нечему тут удивляться. Разве такое значительное должностное лицо, как господин директор правления, не обязан следить за знатным покойником, вверенным заботам администрации Великой Трансазиатской дороги?
Раздается последний удар гонга. Пассажиры спешат в свои вагоны.
А где же барон?
Наконец-то! Он вихрем вылетает на платформу. Ему все-таки удалось найти свои документы в глубине девятнадцатого кармана и в самую последнюю минуту получить визу.
— Едущих в Пекин прошу занять места! — зычно возглашает Попов.
Поезд трогается.
17
Теперь поезд идет по рельсам одноколейной китайской дороги. И локомотив китайский, и управляет им китаец — машинист. Будем надеяться, что ничего худого не случится — ведь с нами едет сам Фарускиар, один из директоров правления Великой Трансазиатской магистрали.
А если даже и случится что-нибудь вроде крушения, то это только развеет дорожную скуку и даст мне материал для хроники. Я вынужден признаться, что действующие лица, внесенные в мой реестр, не оправдали ожиданий. Пьеса не разыгрывается, действие продвигается вяло. Нужен какой-то театральный эффект, который выдвинул бы всех персонажей на авансцену, как сказал бы господин Катерна, нужен «хороший четвертый акт».
В самом деле, Фульк Эфринель и мисс Горация Блуэтт по-прежнему заняты своими интимно-коммерческими разговорами. Пан Шао и доктор Тио Кин поразвлекли меня немного и больше с них ничего не возьмешь. Супруги Катерна — всего лишь обыкновенные комедианты и в моем спектакле не найдется для них подходящей роли. А Кинко, Кинко, на которого я больше всего надеялся… легко переехал границу, благополучно прибудет в Пекин и преспокойно женится на своей Зинке Клорк. Да, мне решительно не везет! Из покойного мандарина Иен Лу тоже ничего занятного не вытянешь. А между тем читатели «XX века» ждут от меня сенсаций!
Уж не взяться ли мне за немецкого барона! Нет! Он только смешон, а смешное граничит с глупостью. Глупость же — привилегия дураков и потому не может быть интересной.
Итак, я возвращаюсь к прежней мысли: нужен главный герой, а шагов его до сих пор не слышно даже за кулисами. Больше медлить нельзя. Пора завязать более близкое знакомство с великолепным Фарускиаром. Инкогнито его раскрыто, и, возможно, он не будет теперь таким замкнутым. Мы, так сказать, подведомственные ему лица, а он, если так можно выразиться, — мэр нашего городка на колесах, и как всякий мэр должен помогать своим согражданам. Заручиться покровительством столь важного чиновника полезно и на тот случай, если бы обнаружился обман Кинко.
Покинув Кашгар, поезд идет с умеренной скоростью. На противоположном горизонте рисуются громадные массивы Памирского плоскогорья, а дальше, к юго-западу, проступают хребты Болора — кашгарского пояса с вершиной Тагармы, которая теряется в облаках.
Ума не приложу, как убить время. Майор Нольтиц никогда не бывал в этих местах, и я не могу больше делать записи под его диктовку. Доктора Тио Кина невозможно оторвать от книжки Корнаро, а Пан Шао, по-видимому, лучше знает Париж и Францию, чем Шанхай и Пекин. К тому же в Европу он ехал через Суэцкий канал, и восточный Туркестан знаком ему не больше Камчатки. Слов нет, он очень любезный и приятный собеседник, но на этот раз я предпочел бы поменьше любезности и побольше оригинальности.
Потому мне и приходится слоняться из вагона в вагон, торчать на площадках, вопрошать безмолвный горизонт, прислушиваться к разговорам пассажиров.
А вот и первый комик с субреткой о чем-то весело болтают. Подхожу поближе. Оказывается, они поют вполголоса.
«Люблю моих я индюшат… шат… шат», — заводит госпожа Катерна.
«А я люблю моих овец… вец… вец», — вторит господин Катерна, мастер на все руки, который в случае надобности берется и за баритональные партии.
Они, готовясь к выступлению в Шанхае, повторяли знаменитый дуэт Пипо и рыженькой Беттины. Счастливые шанхайцы! Они еще не знают «Маскотты»![89] Рядом оживленно беседуют Фульк Эфринель и мисс Горация Блуэтт. Я улавливаю конец диалога:
