class="cite">
Дорогая моя Ханна, – начиналось первое письмо.
Единственное, что помогает мне переживать день за днем, – это диссоциация. Физически мое тело находится в зале суда. Но мое сознание – где-то очень далеко, рядом с тобой. Сначала мне казалось глупым о чем-то мечтать, потому что мечты казались несбыточными. Но потом я понял, что мечты – это единственное, чего у меня не могут отнять. Думаю, забота о тебе станет моим искуплением.
Однажды ты сказала, что никогда не была в настоящем отпуске. На самом деле я тоже. Я всегда хотел куда-нибудь съездить – в Японию, Исландию или Бразилию, – но работа отнимала столько времени, что я просто не мог вырваться. Я откладывал путешествия на будущее, когда у меня появится постоянный партнер или семья. Мне никогда не приходило в голову, что будущего может и не быть. А теперь я мечтаю, как отвезу тебя на пляж. Хотя я очень люблю города, но в океане есть свое очарование: он как будто возникает из ниоткуда и туда же и возвращается. За горизонтом или в глубине может быть все что угодно.
Мы бы остановились в одном из бунгало на воде. По ночам нас бы убаюкивал шум плещущихся волн после занятий любовью (надеюсь, я не слишком забегаю вперед). А днем мы бы пили дурацкие пляжные коктейли и ели все, что только душа пожелает. Мы бы забывали, какой сейчас день и час.
Мы бы узнали друг друга, по-настоящему узнали – так, как не позволяют узнать письма. Я бы выбросил телефон в воду, чтобы все мое внимание было сосредоточено на тебе, а твое – на мне. И я бы следил, чтобы у тебя было все, что ты хочешь, сколько бы это ни стоило.
Мои губы слиплись от арахисового масла, когда я открывала следующее письмо. Хотя ни в одной из своих фантазий Уильям не рассказывал о том, как убьет меня, океан казался подходящим для этого местом. Он мог бы снять лодку и выбросить тело в воду. И никто бы об этом не узнал, пока мой труп не прибило бы к берегу. В океане тоже бывают свои канавы – места с особенно глубоким дном, где обитают самые страшные рыбы. Я заполняла лакуны в его фантазиях, о которых он не хотел, не мог говорить.
Дражайшая Ханна.
Бывают дни, когда я особенно жду окончания суда, потому что тогда я хотя бы узнаю свою судьбу. Мне кажется, до этого момента я на самом деле не осознавал ужаса чистилища. Теперь я понимаю, почему некоторые люди признают себя виновными, если это может прекратить их страдания.
Ты останешься со мной, когда меня признают виновным? Я не осужу тебя, если ты захочешь уйти. Раньше я злился на людей, которые ценили во мне только богатство, а не то, что я могу им дать. Но теперь я понял, что оценивал себя точно так же. Мне хочется покупать тебе цветы и бриллианты. Мне хочется обнимать тебя в постели перед сном. Мне хочется давать обещания, которые я могу выполнить.
Уильям писал мне все те слова, которые я мечтала услышать от мужчины долгие годы. Но в итоге они оставляли меня с тем же чувством, которое испытываешь после того, как купил себе еду, о которой грезил весь день, а потом понял, что хотел вовсе не этого. Мне хотелось, чтобы он рассказал мне о своей боли, о своем гневе, о том, кто ранил его и кого ранил он.
Я знала, что Уильям не может дать мне желаемых ответов – во всяком случае, до окончания суда. Он не станет свидетельствовать против себя ради удовлетворения моего любопытства, я и не думала его об этом просить. Мне надо было поговорить с человеком, знавшим тайны, которые скрывал Уильям. Знавшим о травмах его детства и о хаосе, который пришел с этой болью.
Мне нужно было поговорить с Бентли.
29
Хоть я и обещала Лорен, что перестану следить за людьми, на четвертую неделю суда я проследила за Бентли до того самого бара, где мы провели вместе вечер. Хотя у нас не было романа, мы старались максимально ограничить наше общение. Синди уже подозревала меня, и мне не хотелось, чтобы у Вирджинии возникли те же мысли. Я видела, как она хватается за руку Бентли, как за воздушный шарик, который улетит, если его отпустить. Я решила, что слежка вполне оправданна, если у тебя хорошие намерения.
Суд подходил к концу, защита завершала свое выступление, и время было на исходе. Вскоре мне предстояло утратить расширенный доступ к семейству Томпсонов и превратиться в одну из тех женщин, которые с одержимостью следят за процессами по апелляциям. Мне нужно было поговорить с Бентли прежде, чем это произойдет. Я не знала, что именно ищу, но понимала, что есть нечто, скрытое от глаз.
Он пошел в бар сразу после окончания суда. По его общению с барменом я поняла, что Бентли выпивал по вечерам довольно часто, а вовсе не в качестве исключения. Я немного понаблюдала, как он листает что-то в телефоне, а потом подошла к нему.
– Привет! – сказала я.
Бентли подпрыгнул от неожиданности, но расслабился, увидев меня.
– О, неужели это подружка нашего Уильяма?!
Мы посмеялись, как будто это была шутка, а не правда.
– Давай я куплю тебе выпить.
Хотя это я подошла к нему, ощущение возникло такое, что все было наоборот. Бентли обладал особым очарованием человека, который всегда контролирует ситуацию.
– Не хочешь сыграть партию в пул? – спросила я, когда мы оба вооружились бокалами бурбона.
Бентли лукаво улыбнулся.
– Я уже сто лет не играл. Ты, наверное, меня разгромишь.
Но он играл гораздо лучше меня.
– В доме отца стоял бильярдный стол в подвале, – рассказал Бентли. – Мы там играли в разные игры – пивной пинг-понг, пул и все такое.
– Я в школе была ботаником. Почти все свободное время училась, – сказала я после неудачного удара.
– Ты вообще не ходила на вечеринки? Я думал, ты из тех, кто дико отжигает на тусовках. – Бентли подмигнул мне, когда один из его шаров закатился в лузу.
– Нет, но начала потом, после двадцати. В колледже я всегда очень нервничала в незнакомой компании. Но потом открыла для себя алкоголь, и все стало проще.
– Понятно, – рассмеялся Бентли.
Сыграв в пул, мы выпили по шоту и взяли себе еще виски. По телу разлилось тепло, и я перешла
