К началу марта 1930 года «двадцатипятитысячники» согнали более половины крестьян в колхозы, тем самым ввергнув село в полный хаос. Сталин был вынужден отдать указ о приостановке этой кампании с тем, чтобы обеспечить весенний сев. После публикации в «Правде» 2 марта статьи «Головокружение от успехов», в которой Сталин лицемерно обвинил уполномоченных в несоблюдении «принципа добровольности», количество колхозников сократилось более чем наполовину. Однако после успешного сбора урожая насильственная коллективизация возобновилась.
Ущерб, нанесенный колхозами, низкие урожаи, резко возросшая продразверстка, засуха и неурожай 1932 года — все это вместе явилось причиной самого страшного голода за всю историю Европы XX века. В 1932—1933 годы от голода умерло почти 7 миллионов человек. Один из партийных активистов, работавший на Украине, которая больше всего пострадала от голода, впоследствии вспоминал: «Страшной весной 1933 года я видел, как люди умирают от голода. Я видел женщин и детей с вспухшими животами, кожа у них становилась синей, но они все еще дышали, хотя глаза у них были пустые, безжизненные. И трупы, трупы, мертвые тела в рваной овчине, на ногах грязный войлок, трупы в крестьянских хатах, на тающем снегу…
Но он не потерял веры: «Я убедил себя, объяснил себе, что я не должен поддаваться расслабляющему чувству жалости. Мы воплощали историческую необходимость, мы исполняли свой революционный долг… Я был убежден в том, что осуществлял великое и необходимое преобразование на селе и что их горе и страдания были результатом их невежества или махинаций классового врага».
Пока на Украине бушевал голод, ОГПУ продолжало раскрывать случаи саботажа «классового врага» и «контрреволюционных заговорщиков», среди которых были ветеринары, якобы морившие скот, сотрудники метеорологической службы, в полном составе обвиняемые в фальсификации метеосводок, служащие, которые якобы портили трактора и подмешивали сорняки в посевное зерно, и председатели колхозов, которые не смогли выполнить невыполнимые планы. Станислав Косиор, первый секретарь ЦК КП Украины (впоследствии расстрелянный во время великого террора), объявил, что «целые контрреволюционные гнезда были обнаружены в Народных комиссариатах образования, сельского хозяйства и юстиции, Институте марксизма-ленинизма Украины, Сельскохозяйственной академии, Институте имени Шевченко и т.д.»
Способность ОГПУ вновь и вновь разоблачать заговоры саботажников на селе постоянно питала теорию всепроникающих заговоров, которая все больше поглощала Сталина. Лазарь Каганович, подручный Сталина, пользующийся его особым доверием и один из немногих членов Политбюро, кому удалось пережить чистки, утверждал, что кулаки, которые избежали депортации, а также белогвардейцы и другие контрреволюционеры смогли организовать «саботаж зерновых поставок и посевной». Когда писатель Михаил Шолохов обратился к Сталину с жалобой в апреле 1934 года, в которой говорилось, что на Дону «колхозной экономике был нанесен моральный ущерб», Сталин ответил: «Уважаемые хлеборобы вашего района (и не только вашего) пытались сорвать поставку хлеба в города и в Красную Армию. То, что саботаж был тихим и внешне безобидным (без кровопролития), не меняет того факта, что уважаемые хлеборобы вели по существу „молчаливую“ войну против Советской власти, войну голодом, дорогой товарищ Шолохов…»
Несмотря на всю абсурдность заявления о том, что голодающие крестьяне были саботажниками, невозможно все списать на попытки партийного руководства найти козлов отпущения, для того чтобы отвлечь всеобщее внимание от своих собственных преступлений и ошибок. Подобно охотникам за ведьмами средних веков, Сталин верил в собственные теории заговоров, которые, правда, он считал себя вправе использовать для достижения собственных политических целей. Помимо поиска несуществующих саботажников на селе, во время голода 1933 года ОГПУ выполняло еще два важных задания. Во-первых, оно должно было отрезать голодающую Украину от всего окружающего мира. На территорию Украины запрещалось ввозить зерно, а украинцам не разрешалось покидать территорию республики без специального разрешения. Железнодорожный вокзал в Киеве был занят вооруженным отрядом ОГПУ, который снимал с поездов всех, кто не имел специального пропуска. На Украине сотрудникам ОГПУ также пришлось столкнуться с самыми страшными последствиями голода. Каннибализм стал там обычным явлением, но поскольку в уголовном кодексе не было статьи, определяющей меру ответственности за каннибализм, всех каннибалов передавали в руки ОГПУ. Сотрудникам ОГПУ также вменялось в обязанность препятствовать распространению информации о голоде.
Среди наиболее выдающихся успехов советских «активных действий» 30-х годов была кампания, в результате которой значительная часть мира, а также доверчивые западные гости и журналисты, приезжающие в Советский Союз, были убеждены в том, что самый страшный голод за всю современную историю был не чем иным, как очередным примером антисоветской пропаганды. После пяти дней, проведенных на Украине, пяти дней официальных приемов, банкетов и тщательно разработанных поездок Эдуар Эррио, лидер французской партии радикалов, дважды занимавший пост премьер-министра, категорично опроверг «ложь буржуазной прессы относительно голода в Советском Союзе». После посещения «потемкинских деревень» Бернард Шоу объявил: «Я не видел ни одного недоедающего человека в России, будь он млад или стар. А может быть, они чем-то набиты? А может, их круглые щеки подбиты резиной изнутри?» Корреспондент «Нью-Йорк тайме» в Москве Уолтер Дьюранти получил пулитцеровскую премию в 1932 году за «беспристрастный, откровенный репортаж из России.» В августе 1933 года он утверждал: «Всякое сообщение о голоде в России сегодня является преувеличением или злостной пропагандой». Гуру британского фабианского социализма Беатриса и Сидней Вебб пришли к такому же выводу после посещения России в 1932 и 1933 годах. Они возложили вину за «неудавшийся урожай» в некоторых районах на «население, явно виновное в саботаже», и заклеймили позором крестьян, которые «ни с того ни с сего» начали «вытирать зерна из колосьев или даже срезать целые колосья и присваивать их себе, тем самым совершая постыдный акт воровства общественной собственности.»
Первым результатом искусственного голода на селе и беспощадной охоты за реальными и вымышленными «классовыми врагами», в городе и деревне, стало ожесточение советской Коммунистической партии в целом и ОГПУ в частности. «Террор, — писал Бухарин, — стал с тех пор нормальным способом управления, а подчинение любому приказу сверху — высочайшей благодатью». Но порочность классовой войны не могла не вызвать хотя бы приглушенного протеста у тех большевиков, которые сохранили крупицы надежды на то, что их идеалистическая революционная мечта сбудется. Наиболее ярким примером такого протеста было письмо, составленное сторонником Бухарина М. Рютиным. Подписанное им самим и семнадцатью его сторонниками, оно было распространено среди членов Центрального Комитета накануне осеннего Пленума 1932 года. Текст «Рютинской платформы», опубликованной только в 1989 году, содержал настолько откровенные нападки на Сталина и беззаконие, творимое в последние годы, что даже троцкисты, в руки которых попадало это письмо, ошибочно полагали, что это была провокация ОГПУ. В этом письме Сталина называли «злым гением русской революции, который, побуждаемый чувством мести и жаждой власти, завел революцию на край пропасти.» Требуя убрать Сталина, автор письма писал: «Для пролетарской революции было бы позором продолжать терпеть сталинское иго, его деспотизм, его презрение к партии и трудовым массам.»
Влияние «платформы Рютина» на Сталина усиливалось еще и тем, что появление этого документа сопровождалось активизацией деятельности сохранившихся сторонников Троцкого. В октябре 1932 года один из советских руководителей, бывший троцкист, Е.С. Гольцман встретился с сыном Троцкого Седовым в Берлине и передал ему документ, в котором подвергалась критическому анализу советская экономика. Этот материал, озаглавленный «Экономическое положение в Советском Союзе», был анонимно опубликован в очередном выпуске троцкистского журнала «Бюллетень оппозиции». Гольцман также привез предложение создать объединенный оппозиционный блок внутри Советского Союза. Несмотря на то, что стремительно теряющая силу «левая оппозиция» была к тому времени в значительной степени рассеяна и деморализована, Троцкий, в который уже раз переоценив свое влияние в Советском Союзе, пишет своему сыну: «Предложение о создании блока представляется мне совершенно приемлемым.» Сталин же еще больше переоценивал влияние Троцкого в Советском Союзе. Когда в 1936 году он обвинял свою политическую полицию в том, что «она на четыре года запоздала» с «разоблачением троцкистско-зиновьевского блока», он, прежде всего, имел в виду ее неспособность покончить с «рютинской платформой» и сторонниками Троцкого в 1932 году.
