Бая к двери шагает, и ловит её вслепую за руку: погоди немного.
Только не то пальцы его хватают. Другие пальцы. Детские.
Снова у Врана в ушах шуметь начинает.
– Как зовут тебя, бабуля? – кричит Вран, пальцы крепче сжимая. – Имя какое у тебя?
Все говорят, и ведунья говорит: за столько лет жизни уж забыла имя своё, вылетело оно у неё из головы, «бабулей» её просто зовите – и не обидится она. Память со временем слабеет, выбирать приходится: либо знания врачевательные, либо тонкости такие незначительные.
Снова сипло ведунья смеётся.
– И этого не помню, милый, – качает она головой. – Вот твоё имя – помню, отца твоего – помню, деда твоего…
– Может, и прадеда помнишь?
– Ась?
– Сколько прожила – не помнишь, – говорит Вран, уже не стараясь, чтобы голос его громко звучал. – Имени своего тоже не помнишь. А может, просто говорить не хочешь?
– Не хочу? – ведунья его переспрашивает.
Надо же. Услышала.
– Безымянная, бессмертная, – и улыбка с губ Врана исчезает, – все заговоры знаешь, все хвори лечишь, всех детей на свет этот встречаешь – а как выбираешь ты, кого в реке утопить, а кого в живых оставить? Родители тебя просят? Убери болезных в пору голодную, чтобы самим руки не пачкать – и они перед лесом чисты, и ты ещё дюжину лет проживёшь?
– Вран, – хрипло Бая из-за его спины говорит.
Но Вран знает, что делает.
Видит он по лицу ведуньи, что прекрасно, до единого слова она речь его уловила – ничто мимо неё не прошло, не может быть такой внимательности пристальной в глазах бабок тугоухих. Продолжает ведунья улыбаться, рот открывает, чтобы ответить ему что-то – а Вран кольцо у Баи из рук выхватывает и с размаху его в печь бросает.
И не понимает, как в одно мгновение ведунья рядом с ним оказывается.
Да и нет в ней ничего от той ведуньи, к которой он привык. Нет ничего от бабули, с младенчества знакомой, милой, морщинистой, совсем глаза свои добрые, понимающие в складках от улыбок теряющей.
Разглаживаются все её морщины, натягивается кожа на лице, как на столе для выделки, из глазниц глаза выпучиваются, словно выпадут вот-вот, – и обдаёт Врана дыханием её, запахом её знакомым, почему-то ничуть не изменившимся. И не успевает Вран ни в сторону отпрыгнуть, ни чудовище это от себя оттолкнуть, ни даже подумать о чём-то – на горле его холод пронзительный, тиски безжалостные плотно смыкаются, не может Вран вздохнуть даже, и кажется ему, что насквозь его шею что-то прошивает, и льётся кровь из неё тёплая, влажная, всю одежду его заливающая, льётся, льётся…
Ведунья падает на пол.
И льётся кровь из её шеи – тёплая, влажная, всю одежду с лицом его залившая.
Возвращается лицо ведуньи к прежнему. Морщится, съёживается. Нет уже тисков на горле Врана никаких – воздух он ртом глотает, дым из печи, с гарью от пальцев детских смешанный.
Лежит ведунья перед ним, на досках старых растянувшись, и смотрит Вран на свой тулуп в крови, и поворачивается к Бае, чтобы её рубаху белую в пятнах тёмных увидеть.
И лицо её в пятнах таких же.
И нож с каменьями белыми, всё ещё в воздух поднятый.
Больше всего крови у Баи на щеке правой – на левую так, несколько капель попало. Не знает Вран, что на его лице творится. Много крови из ведуньи вылилось – и продолжает выливаться.
Переводит Вран взгляд на печь. Горит там что-то ярко, едва кольцо за огнём виднеется. Смотрит Вран обратно на Баю.
И ничего лицо Баи не выражает. Будто сквозь Врана глаза её глядят, будто не она его сейчас от смерти спасла, ведунье горло перерезав.
И не только его, наверное. Скольких детей от участи Рыжки уберегла, должно быть. Скольких младенцев новорождённых не вынесет больше ведунья за забор деревенский, сколько людей будет жизнь свою отведённую до конца проживать, а не душами растерянными по лесу развеиваться.
Только почему-то никакой радости Вран от этого не испытывает.
– У Веша тоже пальца безымянного нет, – говорит Бая вдруг, по-прежнему взглядом невидящим, немигающим на Врана смотря.
Почему-то и этому Вран не удивляется. Не вышло, видимо, что-то у ведуньи. Не додушила, может. Не дотопила. Или сами дети должны были погибать, а ведунья им просто помогала? Не знает Вран, зачем думает об этом сейчас. Не знает, о чём думать вообще.
– Понятно, – просто говорит он. – Пойдём, Бая. Пойдём отсюда. Пойдём куда-нибудь. Что нам здесь стоять? Здесь мы всё сделали уже.
Не откликается Бая на слова его, не двигается с места. Начинает мелко рука её с ножом, кровью залитым, дрожать – но не опускается.
– Сейчас Латутка на пустоту свою наглядится и сюда вернётся, – мягко Вран говорит, нож из её руки забирая. – Нам разве это надо? Нам совсем этого не надо.
– Надо… – эхом за ним Бая повторяет. Моргает. Головой встряхивает, в себя немного приходя. – Надо Рыжку проверить, Вран. Вран. Рыжка… если…
Выбрасывает Врана на мгновение из действительности – снова кольцо с пальцами детскими он в руках Баи видит, снова ещё живая ведунья по имени его добродушно окликает, снова морщины на лице её в гладь натянутую превращаются, когда впивается она в горло его. Вран тоже моргает – и пропадает наваждение. Бая. Бая перед ним. Бая к Рыжке хочет – вот на чём Вран сосредоточится. Нужно что-то целью своей поставить, нужно делать что-то – иначе так он у печки этой и застынет, и Бая с ним останется. А Баю здесь оставлять нельзя. Увести отсюда Баю надо, и побыстрее.
– Конечно, – как можно бодрее Вран говорит, Баю за стан свободной рукой приобнимая, а другой, с ножом, дверь на улицу толкая. – Конечно проверим. Это ты хорошо придумала. Очень хорошо. На болото, значит? Ты только со мной иди, вот так, шаг не замедляй. Эти петухи ещё долго на опушке кукарекать будут – в обход пойдём, через капище. Знаешь, мне Деян рассказывал, как волков чёрных из сторожки видел, туда бегающих – я всегда думал, что сказки он сочиняет, а как Солн мне поведал, что на самом деле не капище это никакое, а курган ваш старинный, где вы всех своих в землю закапывали да глав ваших в дереве вырезали, так засомневался я. Неужто и впрямь рукотворный холм этот? Высокий такой, сколько же веков вы его насыпали?
Говорит Вран, говорит, говорит, полнейшую чушь уже несёт, лишь бы слова в предложения ладно складывались – и ничего ему Бая не
