— Здра-асьте! — тянут дети.
Мальчик и девочка с пугающе синими глазами. У них очень темные и заметные издалека ресницы, а радужка кажется обжигающе ледяной.
И такой знакомой, что я хмурюсь.
Дети хихикают и тычут пальцами в Офелию, но не подходят.
— Ливочка, Лёва, шустрее давайте! — зовет их мать, остановившись у ступеней.
Она оборачивается, и я реагирую мгновенно, снова склонившись к Офелии. Потому что это, черт возьми, Маша, блондинка Дантеса.
Недолго думая, я срываюсь с места и почти бегу к баскетбольной площадке. Оттуда все еще видно дом, но уже плохо видно меня. Я достаю вкусняшки и начинаю безмолвно отвлекать Офелию, которая прекрасно понимает жесты — сидеть, лежать, умри, танцуй, а сама, как завороженная, пялюсь на макушки детей.
И наблюдаю прямо-таки явление Христа народу. То есть Дантеса бабулькам.
Твою мать!
Я непроизвольно приседаю, хотя меня уже и так можно спутать с мусоросборником. А Дантес в это время выходит вальяжной походкой из дома и под умиленным взором дворовых сплетниц тянется к «Ливочке» и «Лёвушке» (что вообще за имена такие?), которые кидаются его обнимать.
Предатель клюет блондинку в щеку, та ерошит его волосы — совсем как я вчера! Ну прямо милейшее семейство, чтоб их!
Поработать он хотел.
Поработать!
Поработать?
Да конечно!
Единственную он свою ждал, а не работал.
Теперь вчерашний разговор начинает играть совершенно иными красками — дети, заботы, ожидание и поиски. Да, вот он его журавль, а я курица. Даже не воробей, потому что так просто уже не улечу.
Мне больно настолько, что я опускаюсь коленями на асфальт. Глаза режет, будто шампунем залиты, а по щекам сами собой бегут слезы. Да столько, что уже льются по шее и затекают за шиворот.
Черт, черт, черт!
Лишь бы соседки не увидели меня в таком состоянии, а то вопросов будет!
Распустив хвост, я прикрываюсь волосами и иду к подъезду, в котором уже скрылась счастливая семейка. Сквозь стеклянные двери наблюдаю, как они входят в лифт, и сворачиваю к другому, который ходит только до двадцать пятого этажа. Поднявшись, бегу с Фелей на руках через три ступеньки и прямо на ходу с яростью дикого тигра блокирую контакт Дантеса, который занесла в память только вчера. Почему-то это кажется мне очень важным.
Я просто физически не выдержу лжи. Как и его имени с дурацким сердечком, если то высветится на экране моего телефона.
На финишной прямой я уже задыхаюсь так, что планирую упасть в обморок. Трясущимися руками открываю дверь и, едва сдерживая рвущиеся наружу рыдания, залетаю в квартиру. Запираюсь на все замки и стекаю на пол, а уже через секунду реву что есть сил, уткнувшись в Офелию, как в носовой платок. Но недолго.
Черт! Я в ужасе вздрагиваю, заметив тень.
Я не одна.
Прямо напротив в костюме пудрового цвета и с идеально затянутым хвостом стоит Эмма. Стоит и смотрит на меня широко распахнутыми глазами.
— Саша? Что случилось?
Все! — хочу я закричать в ответ, но вместо этого икаю и срываюсь с места в карьер. Точнее, прямо в ее объятия — висну у Робертовны на шее, заливая дорогущую ткань горькими слезами.
Я уничтожена. Напрочь. Наповал. И все-таки историю не переписать. Пушкина убита подлой пулей Дантеса.
— Сашенька. — Эмма гладит меня по голове вот уже третий час, как мне кажется. Уложила в кровать, принесла чай с травами (а лучше б с коньяком), а теперь сидит на краю в уже помятом костюме и перебирает мои волосы. — Я понимаю, все понимаю.
Она не мучает меня вопросами и на том спасибо. Просто держит за руку, хотя явно заметила, что мы с Офелией не ночевали дома — это видно невооруженным глазом. И только сейчас, когда я почти успокоилась, тихонько шепчет мне:
— Карлсон?
— Вы все его так зовете? — гундосо усмехаюсь я.
Мой нос распух, уголки глаз щиплет, щеки и вовсе стерты от слез. А Эмма кивает мне.
— Он ведь живет на самом верху, вот все так и шутят. Мужчина в расцвете сил...
— Я думала, вы с ним на ножах, — кусая губы, бормочу я еле слышно.
— Да, но это у нас с ним по любви.
— А у него правда есть дети? — Я шмыгаю носом и тянусь за водой. От рыданий у меня жутко гудит голова.
— Я не знаю, — она качает головой, — но я много раз видела у него этих двоих. Девочку и мальчика. Очень красивые детки. Он с ними часто возится. Мы как-то даже скандалили, что он автокресла на парковке разложил и дорогу мне перегородил. А еще я помню, его мальчик велосипедом своим краску на заднем бампере моей «Ауди» отколол.
Я замираю. Так краска была отколота раньше? И он знал! Чертов обманщик.
— Мы тогда страшно поссорились. По версии Карлсона, я чуть ребенка его не задавила, а по моей — он за своим ребенком не следил. — Эмма неопределенно пожимает плечами. — Неприятная была ссора. Правда, потом он приходил мириться, и мы с ним вместе пили вино. Молча. На крыше.
Я себе даже представить этого не могу. Вернее могу, но на месте Эммы вижу себя.
— Тогда я решила, что это все-таки его дети. До этого думала, что просто сплетни.
Я киваю.
Значит, он в разводе? Или вообще не разводился? Может, просто в ссоре, и ждет ту самую журавлиху и воссоединения с журавлятами? Конечно сейчас ему дети другие не нужны, у него и своих валом! И вообще все у него хорошо, а я так — курица в курятнике.
Больно пиздец!
— Саш?
— А вы почему тут? — перебив Эмму, устало спрашиваю я.
Моя голова лежит на ее коленях, слезы и сопли пачкают ткань, но всем почему-то пофиг. Происходящее успокаивает, будто я дома у деда оказалась — только там мне бывало так хорошо.
— Да наметилось важное мероприятие через неделю. Мы очень долго ждали одобрения и внезапно получили. Вот я и сорвалась. Да и Милан надоел.
Милан надоел? Я глухо смеюсь и тут же покашливаю.
— Но я надеюсь, ты меня не бросишь? — вдруг говорит Робертовна.
— И зачем я вам? — от удивления даже заставив себя подняться, я сажусь в кровати и скрещиваю по-турецки ноги. Робертовна тоже.
Потом она делает жест рукой, мол, что-то вспомнила, и, медленно покачивая бедрами, идет в коридор. А возвращается уже с двумя бокалами и бутылкой.
— Я ведь купила просекко! Повод есть, так что открывай.
Она подбирает мечущуюся из угла в угол от недостатка внимания Фелю и плюхается обратно на кровать.
— Зачем-зачем, — ворчит под нос Эмма, — ты мне нужна. Я обещала, что ты работаешь до августа. Так и будет. Знаешь, я посмотрела на итальянских женщин, и у них у всех есть ассистентки. Не такие, как у меня в журнале, а просто милые девочки — с сумочкой, с собачкой, в костюмчике. Очень мне это понравилось, так что будешь моей ассистенткой.
Звучит безапелляционно, но я как-то и не собиралась возражать. Да хоть трубочистом. Только…
— А жить можно к деду вернусь?
Эмма смотрит на меня долгим печальным взглядом, и я думаю об их с дедом истории. Вот как никогда понимаю кого-то. Как же больно им, наверное, было!
В голове крутятся его слова… как там? Ртуть в легких? Сердце из груди?
Все так, именно так, деда.
— Не хочу его….
— Я поняла, — перебивает меня Эмма довольно жестко.
После мы чокаемся и пьем просекко — один бокал за другим. Эмма рассказывает совершенно скучные истории про показы, магазины, скидки и что-то там еще. То ли сезон сейчас модный, то ли не сезон — я не запоминаю, но ее болтовня успокаивает.
— Пошли-ка на смотровую. — Чуть подвыпившая Эмма тянет меня за руку, а я хмурюсь и сопротивляюсь.
— Как? На крышу?
— Не-ет! Пусть на крыше Карлсон живет, а мы… Погоди, а я что, ключи от смотровой тебе не оставила?
На мои мотания головой она закатывает глаза, а потом накручивает на голове какой-то тюрбан, осматривает меня и решает, что — дословно — «так дело не пойдет». Робертовна на моих глазах беспощадно потрошит чемодан и кидается в меня юбками, платьями, кофточками.
Мы закрепляем каждую примерку тонким «дзынь» и громко хохочем. Я то и дело кривляюсь, меняя странные наряды, а Эмма вечно хлопает в ладоши и восхищенно вздыхает. В итоге я остаюсь в красном шелковом платье, конверсах и с тюрбаном Эммы на голове. Она каким-то неведомым образом оказывается в моих рваных джинсах и дедовой футболке. Кстати, Робертовна в отличной форме. У нас даже размер примерно один, так что обмен проходит успешно.
