такая улыбка, будто я клоун в цирке — даже заболели щёки от напряжения.
— Чего? — голос мой сбился от придавленного смеха. — Ничего получше придумать не могла?
Мне было на самом деле смешно с её попытки отвратить меня от Витьки. Но руку из-под её ладони я так и не вытащила.
— Я не шучу, Марин, — голос матери действительно остался серьёзным и испуганным. И мне в голову действительно проползла мысль о том, чтобы ей поверить.
— У нас с Сергеем, — мать назвала имя моего отца, — долго не было детей. Да и отношения… разлаживались. Тогда я встретила Вячеслава, — сделала паузу, называв имя Витькиного отца. — А потом родилась ты.
— Это ещё не говорит о том, что Вячеслав — мой отец, — я повела плечами, стряхивая с них что-то.
— Говорит, — безжалостно ответила мать. — У Сергея потом выявили бесплодие.
Ясно. Так вот почему папа пропал с горизонтов после их развода.
Сжав в кулак, я вытянула руку из-под чужой ладони.
— Я не собиралась рушить брак, — продолжала мать. — Вячеслав тоже женился, родился Витя. Потом, ты знаешь — его мать погибла. Я развелась… Так мы и сошлись. Вот…
Мне было неудобно дышать — в груди будто пробило дыру, которая забирала себе много поступающего в меня кислорода. Она же захапала все чувства, потому что у меня их не было. Только эта щемящая и давящая пустота.
— А почему раньше — в детстве, до этого — ничего не говорили? — мой голос прозвучал очень недобро, но я и не старалась сделать его добрым.
Мать склонила голову так, что я видела только её покатый, с обострившимися продольными морщинками лоб.
— Ты считала отцом Сергея, да и была достаточно взрослой… Мы решили, что так будет лучше.
— Спасибо, добрая женщина, — я опять посмотрела на клумбу и нарочно не заметила своего воскового отражения на стекле. Глаза высохли и намокли одновременно.
Я думала, что мать опять вздохнёт, но она не стала этого делать.
— Ты мне всю жизнь врала, — я без страха и вообще безо всяких эмоций посмотрела на женщину, которая когда-то меня родила. — И не только мне. И за своё же враньё наказала меня же.
В уголках глаз я ощутила некстати навернувшиеся слёзы.
— Почему же ты не рассказала, когда я только тебе сказала? — во мне мгновенно выросло желание «дожать» её. — И молчала всё это время?
Мать долго молчала. А потом всё-таки ответила:
— Мне было стыдно.
— А мужу изменять было не стыдно? А чужого ребёнка на него вешать не стыдно? А называть нас последними словами за свой же косяк было не стыдно?
Я её «дожала». Потому что, потеряв самообладание, мать скалой поднялась на ноги. В её взгляде явственно читалось желание перевернуть и стол, и меня. Но мы были в общественном месте, и это сильно ограничивало пространство для маневра этой женщины.
— Тебя никто не просил на него прыгать, — ледяным голосом обожгла она сверху. — Вокруг полно…
Я её резко оборвала:
— А тебя кто просил прыгать?
Игла ненависти прошила меня насквозь, но мне было всё равно — эта самая ненависть просочилась аккурат в мою дыру и никак меня больше не задела.
Сохраняя внешнее достоинство, мать достала из пальто кошелёк и положила на стол несколько купюр, с лихвой перекрывающих стоимость нашего заказа. После этого, не глядя на меня, убрала кошелёк обратно и, высоко подняв голову, прошествовала к выходу.
Не оборачиваясь на неё, я услышала прощальный хлопок двери. И только тогда смогла немного ожить.
Я смотрела на пирожное-картошку с мягким кремовым гребешком, которые немного задевал ажурную салфетку, и оно казалось мне сделанным из пластилина. Про черноту кофе с коричневыми вкраплениями и говорить не хотелось.
Опомнилась я уже на улице, сидя на широкой скамейке без задника и слушая монотонный гул, который, словно шаман, пытался усыпить.
Вокруг меня была одна сплошная ложь. Дома, деревья и люди — все ненастоящие. А может, ненастоящей была я, и всё это мне приснилось. Или показалось. Или вообще что угодно.
Несмотря на свои не маленькие габариты, я ощущала себя совсем крохотной, и моя спина то и дело сгибалась в позвонках — хотелось стать ещё меньше или исчезнуть.
Мир вывалил на меня правду, и она оказалась мне не по зубам. И забыться каким-нибудь обманом сил тоже не было. Наверное, со стороны я сейчас очень похожа на муху в паутине. Пустая, чёрная оболочка в паутине лжи.
Сумочный ремень раскрутился и холодно сполз под мою коленку. Я вспомнила, что он совсем недавно — вот только что — поломался, и его ещё можно починить. Сдать в мастерскую
Отстегнув тонкую змейку от другой, здоровой стороны, я со всего маза выкинула ремень в урну. И, поднявшись на одеревеневшие ноги, всё-таки пошла в сторону автобусной остановки.
Люди, идущие рядом, отчего-то начали шарахаться и брать от меня в сторону. Меня это совершенно не удивило. Наверное, им просто мерзко находиться рядом со мной. Они-то нормальные. Обычные.
Рядом прошуршали щеточные жернова асфальто-очистительной машины, и меня до самых колен обрызгало всяким мусором. Джинсы приобрели грязный и жалкий вид. А дыра у меня внутри превратилась в камень.
***
Подходя к дому, становилось всё хуже. Я, сама того не желая, стала носителем знания, которое никому носить не следует.
Я не скажу ничего Витьке — по крайней мере, пока.
Солнце сегодня особенно приветливо пригревало оголяющиеся проталины и крыши домов. Соседская беспородная, но очень внимательная собака, вышла на край своего участка и подставила острую морду с кожистым носом солнцу и теплу. По дороге мимо меня, крутя педали велосипеда, проехал сосед-зожник. Звякнул мне велосипедным звонком, и я вяло махнула уже за спину.
Чем ближе становился дом, тем сильнее я замедляла шаг.
Дверь я открывала как можно тише. И постаралась прошмыгнуть в как можно более узкую щель.
Витька был в весёлом расположении духа — возился с чем-то за открытой дверцей шкафа, насвистывая себе под нос что-то весёлое.
Я опустилась на лавочку рядом со своими домашними тапками. Такими мягкими и уютными, что хотелось плакать.
Краем глаза меня зацепил Витька. Секунда понимания, и он уже смотрел на меня обоими, полностью развернувшись не только головой, но и всем корпусом.
— Марин? — чуть ли не шепотом, глядя на меня абсолютно круглыми глазами, спросил он, замерев с чем-то невидимым в руках.
Я скользнула глазами к зеркалу, присобаченному к дверце как раз открытого шкафа. Если бы не знала, что отражаюсь там именно я — решила бы, что на моём месте
