Вскоре они оказались посреди шатров, и Бисезе пришлось пробираться по расквашенной грязи и навозу; нестерпимо воняло животными, как будто это был не военный лагерь, а скотный двор.
Довольно быстро незнакомцев окружил народ. Люди изумленно таращились на летный комбинезон Бисезы, на костюм-визитку де Моргана, на ярко-красные шерстяные мундиры британских солдат. Большинство людей были невысокого роста, даже ниже сипаев, но при этом мужчины были широкоплечими, мускулистыми и явно очень сильными. Туники у воинов были не раз перекроенные и залатанные. Даже кожаные шатры местами явно износились и претерпели починку – но при этом позолоченные щиты сверкали, а загубники у лошадей были серебряными. Вот такая странная смесь обшарпанности и роскоши. Бисеза видела: это войско давно ушло из дома, но поход оказался удачным и принес трофеи, о которых воины и мечтать не могли.
Де Моргана, похоже, больше интересовали не сами македоняне, а то, какое впечатление они производили на Бисезу.
– О чем вы думаете?
– Стараюсь убедить себя в том, что я на самом деле здесь, – медленно выговорила она. – Я действительно это вижу – и двадцать три столетия сняты с истории, словно кожура. И еще я думаю о тех моих современниках, которые мечтали бы здесь оказаться и все это увидеть.
– Понятно. Но хотя бы мы здесь, а это уже кое-что. Бисеза споткнулась и была вознаграждена за это еще одним тычком сариссы в спину. Она тихо проговорила:
– Между прочим, у меня в кобуре пистолет. – Как и предполагали Бисеза и ее спутники, македоняне не поняли назначения ручного огнестрельного оружия и позволили чужакам оставить его при себе, но при этом отобрали у солдат ножи и штыки. – И меня так и подмывает снять его с предохранителя и заставить этого гада вогнать это копье себе в свою доисторическую задницу.
– Не советую, – примирительно отозвался де Морган.
Когда Гефестион был готов начать новый день, Евмен велел своему слуге принести свитки, в которых было означено количество людей в лагере на сегодняшний день, и дисциплинарные списки. Бумаги Евмен разложил на невысоком столе. Чаще всего именно так начинались дни: Евмен и Гефестион прорабатывали бесконечные подробности управления армией, состоящей из нескольких десятков тысяч человек. Они обсуждали то, насколько крепки те или иные подразделения войска, кому сколько положено жалованья, куда надо послать подкрепление, оружие, доспехи, одежду, вьючных животных. Эта работа продолжалась и тогда, когда армия на протяжении многих недель стояла лагерем, как сейчас. На самом деле сейчас все было сложнее, чем обычно, поскольку прибавились требования от флота, стоявшего на приколе в устье реки.
Как всегда, самым тревожным оказался отчет секретаря по положению дел в кавалерии. Лошади умирали в огромных количествах, и обязанность губернаторов провинций по всей империи состояла в том, чтобы собирать лошадей взамен павших, доставлять их в разные отдаленные места, откуда затем они попадали в армию. Однако уже некоторое время из-за того, что ухудшилась связь с провинциями, новые лошади не поступали, и секретарь кавалерии, обеспокоенный создавшимся положением, советовал приступить к конфискации лошадей у местного населения.
– Если удастся найти лошадей где-либо, кроме котлов, в которых варится конина, – мрачно пошутил Гефестион.
Гефестион командовал этой частью армии. Но Евмен, будучи секретарем царя, располагал собственной «службой», существовавшей наравне со структурой командования армией. У него имелись секретари, приписанные к каждому из главных подразделений войска – к пехоте, кавалерии, отрядам наемных воинов и прочим частям, и каждому из этих секретарей помогали инспекторы, делавшие массу работы по сбору сведений. Евмен гордился тем, что всегда располагает точными и свежими сведениями: это можно было считать важным достижением на службе у македонян, большинство из которых (даже знатные особы) не умели читать, писать и считать.
Но к своей работе Евмен был хорошо подготовлен. Будучи старше большинства людей из ближнего окружения царя, он служил еще отцу Александра, Филиппу.
Филипп захватил власть в Македонии за три года до рождения своего сына и наследника. В те дни царство представляло собой раздробленную коалицию княжеств, которым угрожали варварские племена с севера и коварные греческие города-государства с юга. Во время правления Филиппа северные племена были вскоре покорены. Конфронтация с греками была неизбежна, и когда это произошло, Филиппу очень помогло сделанное им нововведение: прекрасно обученный и необыкновенно быстрый отряд кавалеристов, называющих себя соратниками, просто-таки рассек тяжелую и медлительную греческую пехоту – гоплитов.
Евмен, грек из города-государства Кардия, понимал, что его соотечественники никогда не смирятся с тем, что их покорили завоеватели-варвары. Но в такое время, когда цивилизация ютилась на нескольких, образно говоря, островках посреди моря варварства и неизвестности, наиболее политически дальновидные из греков осознавали, что сильная Македония оберегала их от этих опасностей. Они поддержали амбициозные планы Филиппа завоевать громадную Персидскую империю – большей частью ради того, чтобы отомстить за прежние набеги персов на греческие города. А обучение царского сына учителями-греками, среди которых был и знаменитый Аристотель, ученик Платона, послужило тому, что многие сильнее уверились в эллинистических настроениях Филиппа.
Но вышло так, что как раз тогда, когда Филипп готовился к грандиозному походу против Персии, его убили заговорщики.
Новому царю тогда исполнилось всего двадцать лет, но он смело продолжил все то, что досталось ему от отца. Несколько коротких успешных военных кампаний укрепили положение Александра в Македонии и Греции. Затем он устремил свой взор на ту добычу, которая была почти что в руках у Филиппа. Персидская империя раскинулась от Турции до Египта и Пакистана, и ее великий царь мог собрать войско числом в миллион воинов. Но миновали шесть лет жестокой и блестящей войны – и царь Македонии воссел на престоле в Персеполе.
Этот царь желал не просто покорять земли, но править на них. Он хотел распространить греческую культуру по Азии: по всей своей империи он закладывал или восстанавливал города по греческому образцу. И, что было гораздо более противоречиво, он пытался сплавить воедино самые разные народы, которыми правил. Он стал носить персидские одежды, перенял персидский образ жизни, он повергал в ужас своих приближенных, целуя в губы у них на глазах евнуха Багоаса.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
