Читаем без скачивания Переселенцы - Мария Сосновских

Антонина исчезла из дома уже на следующий день. Соломия, привычно приняв невинный вид, спросила:

– Батюшка, ты тетю Тоню от нас выгнал, да?

– Мала ты еще, чтоб вмешиваться в дела взрослых! Иди вон, играй себе, – с досадой ответил отец.

Соломия торжествовала победу: она-таки добилась своей цели, и то, что спрятано в отцовом тайнике, может достаться ей. Надо только поторопиться, пока отец не пропил, а еще хуже – не раздарил драгоценности любовницам. Соломия уже привыкла считать драгоценности в тайнике своими и готова была скорей умереть, чем с ними расстаться.

А на Казанском тракте вовсю хозяйничали грабители. Об этом знали на всех постоялых дворах вдоль тракта – от Поволжья до Зауралья; проезжающие и ямщики в трактирах рассказывали о грабежах и даже убийствах.

Мои внимательные читатели наверняка уже догадались, что в темных делах был замешан сын некогда уважаемого Кузьмы Ивановича Китаева, а многие злодейства владелец постоялого двора в Аргаяше Пантелей Китаев задумывал сам.

После ночных набегов вино в трактире лилось рекой. По-прежнему отец ночью являлся с гостями – такими же, как он сам. Соломия теперь с нетерпением ждала этого. Она наряжалась, как на бал, и встречала гостей в передней со свечой.

И опять далеко за полночь, а порой до утра в доме были музыка, песни и пляски, и снова слышался хриплый вопль: "Соломия, дочь Ир-р-родиады! Пляши! Черт меня возьми, пляши, весели душу!".

И все гости любовались красивой, не по годам рослой и умной дочерью хозяина. А красивая, рослая девочка думала только о нарядах, украшениях да о том, чтобы гости поскорее напились, чтобы выгрести их карманы.

Среди гостей на постоялом дворе вдруг, раз за разом, стали появляться два брата. Старшего звали Понтя, младшего – Лева. Да по именам их никто и не называл.

Жигари были грабителями и ворами из Казани. Там их уже не раз ловила полиция, и теперь братья прижились на постоялом дворе Китаева, время от времени выезжая по ночам на тракт и возвращаясь назад с награбленным. Целыми днями Жигари отсыпались, а потом вдруг исчезали на ночь, зачастую прихватив с собой Пантелея Кузьмича и работника Митрича.

Как-то Понтю привезли чуть живого, всего исколотого ножом. Лечили сами, как умели, и Понтя долго не вставал с кровати; видно, ночным грабителям тоже доставалось изрядно. Не раз всего избитого привозили и Пантелея Кузьмича. Бывало, после набегов возвращались не все, и тогда члены шайки пили за упокой души. Иногда раненые умирали и в доме; тогда хозяин с Митричем куда-то тайно увозили покойника.

Между собой грабители ссорились редко, даже будучи пьяными. Один раз только, когда Соломия выкрала у пьяного Понти брелок с блестящим камнем и кинжал с чеканной ручкой и спрятала их в саду, а Понтя, проспавшись и увидев пропажу, в ярости схватил за глотку своего товарища, завязалась жестокая драка. Украденного нигде не нашли, и от чугунных кулаков Понти досталось многим, в том числе и Пантелею Кузьмичу. Попало на орехи также Митричу; тот решил порвать с шайкой и потребовал назад свой пай.

После этой драки в шайке произошел раскол. И чем бы все это кончилось, неизвестно, если бы вскоре Понтя не попал в руки полиции. Оказывается, в Казани у него была семья – жена и трое детей-погодков, и он поехал туда, думая, что прежние его темные дела забылись. Тут его и схватили, но брата Леву он полиции не выдал. Да Лева тоже куда-то исчез, как сквозь землю провалился. Остальные члены грабительской шайки на всякий случай ненадолго затаились.

…С того времени минуло почти пять лет. Соломии шел семнадцатый год; она была настоящей красавицей: стройный, словно точеный, стан, прямые крепкие ноги. Черная, толщиной в руку коса опускалась ниже бедер, круглое, с ямочками на щеках, смугловатое личико… Нос был прямой, а густые брови, почти сросшиеся у переносья, напоминали птичьи крылья. Сейчас девушка уже меньше вертелась в пьяной компании отца и после кражи кинжала воровать стала меньше, но пагубная страсть в ней осталась, разве чуть-чуть, на какое-то время задремав.

Пантелей Кузьмич за последний год сильно сдал: к нему вплотную подошла неумолимая старость. А эта пора неизбежно настает для каждого – и для хлебороба, и для разбойника. Однако крестьянин на склоне лет может еще пахать, сеять, косить. Он не избалован жизнью, из денег видел только свои трудовые копейки, зато не источен развратом и пьянством и не загнивает, как трухлявое дерево.

…Весной внезапно, как с неба свалившись, объявился Лева Жигарь. Он словно не видел на постоялом дворе бывших своих подельников, а все увивался за Соломией. При встрече он предложил ей в подарок золотой кулон, и хотя та, к его удивлению, отказалась от богатого подарка, Жигарь каждый день старался непременно попасть ей на глаза.

Как-то, когда они сидели в запущенном саду на трухлявой скамье, не очень-то разговорчивого Леву будто прорвало. Чего только не обещал он ей – и золото, и драгоценные камни, а главное – любовь до гроба.

– Лучше принцессы будешь, если выйдешь за меня!

– Да рано мне еще замуж, Лева! Я вот помню, как моя матушка жила с отцом – чего хорошего-то? Нет, подумаю-подумаю, да, наверно, в монастырь уйду!

– И будет красивая монашка Соломия грехи свои замаливать? – усмехнулся Жигарь. – То-то скучно тебе там будет!

И, мгновенно став серьезным, со значением произнес:

– Что ж, Соломия Пантелеевна, думайте на досуге, а слово мое крепкое… Я скоро у вас снова побываю, а теперь мне самому как раз недосуг!

Словно в подтверждение его слов послышался легкий свист.

– Вон и слуга мой зовет уже!

Из окна второго этажа Соломия поверх забора увидела повозку, запряженную парой вороных, со щегольски одетым кучером на козлах. Жигарь послал ей воздушный поцелуй, помахал рукой и молодецки вскочил на крыло повозки. Кучер лихо свистнул, пара вороных разом тронула с места, и скоро повозка скрылась в пыли Казанского тракта.

А Соломия все сидела у открытого окна и думала, но в мыслях ее был вовсе не Лева Жигарь. На постоялом дворе уже не раз останавливался красивый сын купца третьей гильдии Семишникова. Алексей Михайлович Семишников только что вступил в торговое дело богатого отца и часто ездил из Москвы по ярмаркам – в Казань, Нижний Новгород и в Ирбитскую слободу. Был он очень вежлив, много рассказывал Соломии о Москве, обещал увезти ее туда, чтобы сыграть свадьбу в Первопрестольной, что обвенчаются они в знаменитом соборе и что его родители будут рады красавице невестке. Как-то Соломия надела подарок Алексея – кулон.

Пантелей Кузьмич, увидев украшение, ядовито хмыкнул:

– Где это ты взяла этакую пустяковину?

– Алексей Михайлович подарил…

– И полтины такой подарок не стоит! Камни ненастоящие… Ты не особо якшайся с ним! Он – мастак молодых дур облапошивать….

Старый женолюб и представить не мог, что дочь его еще полгода назад стала невенчанной женой Семишникова, безумно любила его и жила ожиданием его очередного приезда. Целый месяц уже прошел, как он останавливался у них. Опять ночевал в ее спальне. Всю ночь они не сомкнули глаз, и она показалась Соломии одним мгновением…

– К вешнему Николе на Ирбитскую ярмарку думаю приехать… Жди! – сказал он на прощанье.

Соломия долго глядела ему вслед.

БРОДЯГА

А теперь, мой дорогой читатель, я продолжу рассказ о Соломии. Беспутной, алчной и коварной была Соломия! Но и в ее темной душе пробивались живые ростки, которые стремились к свету: Соломия еще могла полюбить, и она любила – бескорыстно, преданно, всем сердцем. Полюбить бедного крестьянина-труженика она вряд ли смогла бы: ей никогда не доводилось работать в поте лица, да и слишком сильно была избалована с детства. И с детства ей хотелось в большой город, о котором она пока только слышала, хотелось, чтобы вокруг все восхищались ее красотой, нарядами и украшениями. И до исполнения этой мечты, она надеялась, осталось уже немного времени.

Теперь Соломия окончательно уверилась, что в конце концов сокровища из отцовского тайника достанутся ей. Может, их не придется и выкрадывать, может, отец и сам, наконец, отдаст их ей, своей единственной наследнице? Он ведь уже стар и болен….

Известно, что дурные поступки в конце концов все же наказываются и справедливое правосудие вершит сама судьба. Так произошло и с разбойничим притоном в Аргаяше, и с самой Соломией.

В день ее рождения на постоялом дворе собрались гости. Среди приглашенных были и Лева Жигарь, и Алексей Семишников – высокий, красивый сероглазый шатен.

Соломии наперебой вручали дорогие подарки; как обычно, красавица была в центре внимания, только почему-то была чуточку задумчива и временами даже печальна. Похоже было, что Соломию одолевает какое-то недоброе предчувствие. И впоследствии оказалось: предчувствие ее мучило неспроста.

На постоялый двор неожиданно зашел оборванный бродяга с котомкой за плечами. Постояв немного в нерешительности, он, увидав во дворе работника Митрича, обрадовался: