— Проклятье, — сказал Саша, врасплох захваченный слезами, — это черт знает, что такое, Петр!
Но так и не смог сказать, что он в корне не согласен с решением Петра: сейчас он уже и сам не мог решить, что правильно, а что нет в их положении. Ведь как-никак, а это именно сердце его приятеля вело и вело их вперед, а его собственное при этом лишь путало его мысли. Он знал, в чем была причина всего: это его собственное сердце, его собственные сомнения, его собственная слабость.
Он вновь думал о том, что все шло не так, что они оказались в ловушке, а его собственные желания не хотели работать. Он скорее чувствовал, что на этот раз им пришлось сразиться с высоким искусством волшебства, с которым, по его собственному убеждению, он, не будучи ни Ууламетсом, ни даже Ивешкой, не знал как и бороться. Он был даже не уверен в том, что следует ли ему остановить Петра. Ведь Петр был среди них тем самым человеком, который меньше всего поддается внешнему воздействию, а поэтому может быть он и есть тот единственный человек, еще остающийся в здравом уме…
— Проклятье, — услышал он голос Петра. — Проклятье!… Волк! Остановись! — Это Волк заспотыкался, оказавшись в воде, и начал метаться из стороны в сторону, пытаясь высвободить переднюю ногу…
Наконец ему это удалось, под воздействием сашиного яростного желания, которое сам он едва ли заметил. Саша стоял, едва дыша от напряжения, в то время как Петр встал на колени прямо в воду, опасаясь, что лошадь мог кто-нибудь схватить за ногу.
— С ним все в порядке?
— Да, с ним ничего не случилось.
Саша посильнее стиснул постукивающие зубы и пожелал, чтобы нога не была повреждена и чтобы Волк не чувствовал никакой боли или усталости, понимая, каким уставшим он был. Волк был гораздо ценнее деревьев и папоротников, более ценным чем глупый заяц или какая-нибудь бестолковая сойка. Хотя лешие могли бы и не согласиться с ним: по их разумению и они, и гнезда ласточек могли быть абсолютно равны по своему значению. Но ведь мог погибнуть целый лес, а вместе с ним могли исчезнуть и сами лешие, если молодой и несведущий колдун, имея недостаток внутренней морали или мудрости, глубоко убежден, что нарушает их собственные правила ради них же самих.
Он постарался, чтобы его желанье полностью не походило на схожие желанья русалки, когда она вытягивала из окружающего мира жизнь, не заботясь о смерти каждого живого существа… чтобы его желанье не действовало так же, как это делала Ивешка, высасывая жизнь вдоль и поперек, из всего окружающего, в том числе, и из леса…
— Простите меня, — сказал он, обращаясь к лешим, а затем очень расчетливо увеличил свое, как он считал, воровское, заимствование сил из окружавшего его мира, желая улучшить состояние Волка, Петра и свое тоже. И благодаря его молчаливым заклинаниям они вновь почувствовали в себе силы, которых было достаточно, по крайней мере, чтобы выдержать этот путь.
— Чем ты занят, Саша? — спросил его Петр.
— Сейчас я сделал что-то такое, чего не позволял себе делать до сих пор, и за что Ивешка спустила бы с меня шкуру.
Возможно, Петр просто не понял его, а возможно, он был слишком утомлен, чтобы вообще понимать хоть что-то.
— Господи, — только и произнес он. Он не задал никаких лишних вопросов, а просто молча повел Волка вперед, в поисках сухого места.
Саша шел следом за ним и чувствовал, как постепенно затихает боль, становится до удивленья легче дышать. Целый лес отдавал им свои силы, вся та жизнь, которую они взрастили здесь, сейчас возвращала им свою часть.
И действительно, из всего, что они посадили и вырастили здесь, могли же они забрать хоть немного? И в этом не было никакого, на его взгляд, эгоизма.
Лешие должны это понять, уговаривал он сам себя, они должны понять это.
Что-то плавно скользнуло между деревьями, бледное, издали напоминающее призрака. Возможно, это была потревоженная сова.
Мимо промелькнул призрак, одно из тех совершенно бесформенных существ, напоминавших скорее просто движение холода.
— Вот черт! — воскликнул Петр, и отмахнулся от него. — Убирайся! Прочь!
Почти невидимое привидение издало злобный замирающий звук. Бог его знает, что оно хотело сказать. Затем оно преследовало их еще некоторое время.
Но для этих лесов такое было обычным делом: призраки время от времени появлялись здесь, особенно в таких отвратительных местах.
— Папа? — проговорила Ивешка, почувствовав как изменилось раскачивание лодки. Палуба вдруг резко наклонилась и на нее обрушились водяные брызги.
«Тише», — произнес все тот же шепот. «Все хорошо».
Старая мачта трещала, вырываясь из своих креплений, поток воды нарастал. Веревки гудели от сильного натяжения, или это все-таки были заунывные, напоминающие пение заклинания ее отца?
«А помнишь», — продолжал свой разговор призрак, — «а помнишь, когда тебе было всего лишь пять лет и ты захотела увидеть снег?"
Конечно, она помнила это. Она терла свой нос, заворачивалась в свою одежду и с тоской думала о той буре, которую подняла вокруг, о тех огромных сугробах, которые повисли почти до карнизов дома, так что начала даже потрескивать крыша.
Снег, глубокий и белый, снег, похожий на одеяло, лежащий высокими непрочными будто на время застывшими гребнями на всех ветках… на ветках, которые можно заставить с помощью желаний чуть задрожать, и тогда вокруг каждой из них поднималась небольшая метель…
«Я знаю, ты помнишь это», — продолжал призрак. «Разумеется, ты помнишь это. В те годы ты еще не боялась творить волшебство…"
Может быть потому, что это было какое-то заколдованное место, может быть только потому, что их глаза просто-напросто сильно устали, но они приняли возвышающийся перед ними холм за обычную темень в чаще деревьев. Они пересекли узкий овраг и были уже на склоне, прежде чем поняли, что почва начинает улучшаться. В тот же момент Волк начал фыркать, а Малыш шипеть на порывы ветра, доносившие до них смрадное зловоние.
— Это, должно быть, все-таки холм, — сказал Саша, а Петр, потыкав вокруг насколько было возможно, своим мечом, заметил:
— Здесь ничуть не лучше, чем было до сих пор.
Запах гнили остался внизу, как только они поднялись вверх, к самой вершине, заросшей папоротниками, где дул ничем не сдерживаемый южный ветер. Плеск воды теперь все явственнее доносился до них из темноты, когда они продолжили свой путь вдоль гребня прямо к реке, пока сам склон не перешел в пологий спуск, поросший зеленой травой и заканчивающийся у самой границы воды.
— Но здесь не видно никаких признаков лодки, — тихо проговорил Петр и чуть помолчав, добавил: — Честно говоря, я даже не уверен, хорошо это или плохо. Интересно, эта старая змея все еще сидит там внизу, в своей пещере?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
