своему великому сожалению, не смог прийти на данное торжество и поручил мне сердечно поздравить нашего русского друга, горячо нами любимого Александра Александровича. В знойной Аргентине он в титанической борьбе далеко от родины сумел выйти с честью победителем в единоборстве с американским чемпионом, слывшим до сих пор непобедимым. За его волнующей борьбой, затаив дыхание, следили все русские люди на земле, куда бы их ни забросили превратности злой судьбы. Для нас, русских, проживающих в Париже, каждая весточка об успехе нашего соотечественника была радостным событием, наполнявшим наши сердца гордостью и верой в себя. Более двух месяцев мы были вместе с Алехиным в далеком Буэнос-Айресе, рвались помочь ему всеми нашими силами, всем сердцем.
Алехин с легкой иронической улыбкой на губах слушал напыщенную речь опытного оратора. Газета «Возрождение», от лица которой так страстно говорил Чебышев, лишь изредка помещала несколько коротких строк, посвященных матчу Алехина с Капабланкой. Просмотрев накопившиеся во время его отсутствия газеты, Алехин нашел лишь крохотные заметки о тех днях, когда определялась его победа. Это русские эмигранты, а что говорить о французских газетах; те вообще поместили о матче за два месяца несколько строк. «Вот тебе и «следили затаив дыхание», – подумал Алехин, – вот тебе и «рвались помочь всем сердцем». И тут же вспомнил, что в его парижский адрес регулярно приходили письма из Москвы от Григорьева с вырезками из газеты «Известия», где были помещены все партии матча с комментариями Капабланки.
– Мои милые друзья, – гремел тем временем Чебышев. – Наряду с Рахманиновым, Шаляпиным, Павловой наш великий соотечественник в шахматном искусстве прославил на весь мир талант русского человека. Разрешите мне от имени многострадального народа русского обнять и горячо расцеловать моего знаменитого соседа, коллегу по юриспруденции, великого шахматного короля, нашего несравненного шахматного гения!
Высокий грузный оратор приблизился к Алехину и под аплодисменты подвыпивших гостей облапил его за плечи. Немного растерявшийся Алехин ощутил на щеке крепкое прикосновение мясистых мокрых губ растроганного бывшего прокурора.
Но Чебышев еще не кончил говорить.
– Дорогие друзья! – снова воскликнул он, оторвавшись от Алехина. – Мы – русский народ, великий народ-страдалец! Но недолго нам еще страдать. Выпьем за гибель царящей сейчас в России дикой фантасмагории! Пусть развеется легенда о непобедимости большевиков, так же как рассеялся миф о непобедимости Капабланки!
Опять аплодисменты, опять крики, однако речи заметно всем надоели, тем более, что в зал пришли уже многие из тех, кто купил билеты только на танцы. Принесли гитару, и артистка Чарова глубоким грудным голосом спела несколько русских и цыганских романсов. Зазвучала музыка, и большинство гостей покинуло стол. Под шуточное одобрение всех гостей право открыть танцы было предоставлено королям: королю шахмат и королеве красоты. Недовольной этим Алехиной пришлось пойти следом в паре с Шамшиным. До трех часов длилось шумное веселье.
Алехин был счастлив. Он находился на вершине шахматного Олимпа, достиг всего, к чему стремился. Осуществилась мечта всей жизни, судьба вознаградила его за все труды, за все мученья. Как было не радоваться! Он весь вечер шутил, смеялся, много танцевал. И все же даже в эти минуты безоблачного счастья временами возбужденным чемпионом вдруг овладевало какое-то беспокойство. Тревожный голос где-то внутри нашептывал ему тогда, что вершина счастья, на которую он наконец взобрался, не так уж надежна, что он начал скользить куда-то вниз, в глубокую страшную бездну.
2
Внезапная острая боль заставила Алехина остановиться посреди улицы; какая-то безжалостная сильная рука несколько секунд сжимала сердце. Алехин испугался и стоял, прислонившись к стене, прислушиваясь к непонятному страшному процессу, происходящему внутри. Вскоре боль уменьшилась, и он смог двинуться дальше. Теперь уже он шел медленно. «Нельзя так бежать, – приказал Алехин сам себе. – Это что-то новое, раньше такой боли не было. Устал, очевидно: матч, волнения. Надя права – нужно отдыхать, – решил Алехин. – Вот разделаюсь со всеми делами и махну куда-нибудь к морю или в горы».
Он вновь вспомнил о цели своего похода и предстоящем неприятном объяснении. «Какой мерзавец! – ругал Алехин кого-то. – Я ему сейчас покажу! Только спокойнее, не нервничать, – вспомнил он о сердце. – Не нужно волноваться. Нужно так уметь волновать других, чтобы самому при этом оставаться спокойным». Он прошел два квартала и в середине третьего остановился. У парадного входа небольшого дома висела вывеска: «Возрождение» – редакция». Такое же объявление было у входа в квартиру на втором этаже. Алехин решительно распахнул дверь и из маленького коридора попал в комнату с низким потолком и небольшим окном. За простыми письменными столами сидели какой-то неизвестный Алехину репортер и Заливной. В густом табачном дыму Алехин с трудом рассмотрел лицо газетчика, к которому так спешил.
– Я к вам, – строгим голосом произнес Алехин, не считая нужным в этих обстоятельствах даже поздороваться с репортером.
– Чем имею честь? – с ехидцей спросил Заливной. Напряженная улыбка, появившаяся на его губах, говорила о том, что он не ждал ничего хорошего от предстоящего разговора.
– Вы писа… – начал было Алехин, но его перебил телефонный звонок. Заливной поднял трубку, сердито произнес: «Алло!» – но в следующую секунду голос его резко изменился, став сразу елейным и подобострастным.
– Слушаю, господин редактор!.. Хорошо, записываю… Так… «Разграбление Третьяковской галереи»… Так, хорошо! Сделаю шапкой, да, да, сделаю… «Москва закупила в Америке сто тысяч электрических стульев». Есть, записал. Дальше… «Миллионы безработных в городах, десятки миллионов в деревнях». Записал… Может быть, добавить, господин редактор: «Люди мрут с голоду, трупы на улицах Москвы…» Не стоит? Вы считаете, что чересчур? Хорошо, господин редактор. Записываю: «Положение хуже, чем при царизме». Есть. Да, записал, господин редактор. Сделаю, обязательно сделаю… Что? Приготовил… Я вам сейчас прочту.
Заливной нашел среди папок какую-то бумажку и прочел ее по телефону.
– Я нашел, господин редактор… – опять заговорил Заливной в трубку. – Думаю дать на третьей странице… Вот оно… «Объявление. Лекция Г. К. Урбина, 79 Рю Дельферт Рюере, «Зачем нам погибать?». Хорошо. Спасибо… До свидания, господин редактор!
– Так что вы хотели сказать? – с той же напряженной улыбкой обратился Заливной к Алехину. Тот повторил вопрос:
– Вы писали заметку о банкете?
– Я, – с вызовом ответил Заливной. – А что?
– То, что вы наврали с три короба, вот что! Как вам не стыдно!
Алехин, несмотря на данное слово, начинал терять терпение и с каждой минутой все больше возмущался.
– Стыд я сдал Семенову, когда нанимался на работу, – спокойно парировал Заливной. – И где же я наврал?
– Вот где, – протянул Алехин газету репортеру. – Разве я так говорил? – ткнул он пальцем в последние строки заметки.
– Примерно так.
– Что – примерно? Кто говорил о дикой фантасмагории в России, о гибели большевиков?
– Я понял, что вы. Так поняли все русские люди.
– Русские люди! – воскликнул Алехин. – Врете вы, как цепной пес!
– Очень приятный комплимент для газетного репортера, – невозмутимо ответил
