сказал я, - без интереса к жизни. Сопьёшься. И сгинешь.
Не глядя, я ткнул оттопыренным большим пальцем себе за спину, где посапывала Рамазанова.
- Уж лучше такой интерес, - сказал я, - чем совсем никакого. Выбирайся из склепа, Коля. Живи.
Уваров сощурился.
- М-да… Сколько она будет у меня?
Я развёл руками.
- От меня это не зависит. Дня через три Марго очухается, успокоится. Сама решит…
- Три дня? А потом?
Уваров замолчал, стрельнул взглядом в сторону тахты.
Я помахал вилкой.
- Потом она поедет, куда захочет. Денег я ей на дорогу дам, так уж и быть. Раз уж взялся за спасение утопающей.
Я запрокинул голову, взглянул на Уварова.
Пообещал:
- Привезу ей деньги девятого мая. Их хватит на билет хоть до Владивостока. Ну, а пока… знакомьтесь.
Я взмахнул рукой – прогнал со стола мух.
Сообщил:
- Марго шикарная женщина, друг мой Коля. Скоро ты в этом убедишься, это я тебе обещаю. Скучно тебе с ней не будет.
Николай взял со стола бутылку водки, потянулся за моим стаканом – я покачал головой, накрыл стакан ладонью. Уваров пожал плечами и налил себе. В очередной раз он посмотрел на женщину на портрете. Беззвучно вздохнул. Повернул голову – взглянул на Маргариту Лаврентьевну. Пробормотал очередное «м-да». Я наблюдал за тем, как Коля резко выдохнул и залпом опустошил свой стакан. Уваров рукой взял из миски щепотку капусты, закусил. Указал на меня блестевшим от рассола пальцем.
- А ты не думал, что я её мужу голову оторву? – спросил он. – Если она меня об этом попросит.
Я пожал плечами, выудил из тарелки кусок сала с крупинками соли на боку.
- Отрывай, Коля, - разрешил я, - если ты дурак. Не возражаю. Мне дураков не жалко.
Отметил, что Николай насупился.
Я взмахнул нанизанным на зубья вилки салом и сказал:
- Сядешь за убийство директора рынка, друг Коля. Надолго. Лет десять не увидишь могилу жены и дочери.
Я поднёс сало к лицу, вдохнул аромат чеснока.
Сообщил:
- Марго напишет тебе в колонию парочку писем с благодарностями. И найдёт себе нормального мужика. Не идиота.
Я бросил сало в рот, неторопливо его прожевал.
- До девятого мая вы, думаю, разберётесь, - сказал я, - кто и куда поедет. Нагряну к вам в следующий четверг, если не возражаешь.
***
Маргарита Лаврентьевна ещё спала в летней кухне, когда я заправил мотоцикл. Я пожал Колину руку и выкатил Чижика со двора. Чижик завёлся с третьей попытки и радостно задрожал в предвкушении очередной долгой прогулки.
В Новосоветск первого мая я вернулся к вечеру. Добрался до города без спешки и без приключений. Вернул неуверенно стоявшему на ногах Степану Кондратьевичу мотоцикл. Ночь провёл в гостях у родителей.
Утром я в общежитии выслушал ворчание старосты моей группы по поводу моего вчерашнего отсутствия на первомайской демонстрации. Я похлопал Андрея Межуева по плечу. Сказал ему, что «отряд не заметил потери бойца».
Со стороны комсомола претензий за прогул демонстрации в отношении меня тоже не последовало. И не последует – в этом меня заверил Кирилл. А вечером восьмого мая я подхватил сумку с «подарками» и отправился «праздновать».
***
Я не сказал ни Кириллу, ни Котовой, куда поехал «отмечать День Победы». Отказался на эту дату я и от всех студенческих и комсомольских мероприятий. Хотя Инга и Андрей всю неделю мне говорили о неких «долгах» за их «доброту». Но я долги не признал. Снова похлопал хмурого Межуева по плечу. Сказал Рауде, что все мои долги ей «натурой» отдаст мой младший брат. В среду вечером попрощался «до завтрашнего вечера» с внезапно загрустившей Котовой и в одиночку отправился на трамвайную остановку.
Со Степаном Кондратьевичем (точнее, с его женой) я ещё первого мая договорился об аренде мотоцикла в День Победы. Согласно уговору, внёс «арендную плату» за Чижика восьмого мая вечером – к дому родителей подъехал на задорно рычащем мотоцикле. До полуночи я просидел вместе с отцом и с мамой у экрана телевизора. Мы ели пирожки с творогом, смотрели концерт дважды Краснознамённого ансамбля песни и пляски Советской Армии имени А.В.Александрова.
Рано утром я пробежался по уже подзабытому маршруту вокруг посёлка. Позанимался на турнике, поколотил кулаками ствол яблони. В путь я отправился после завтрака. Небо со вчерашнего вечера затянулось тучами. Изредка на потрескавшуюся землю падали капли воды (основная часть дождя испарялась, не долетая до земли). Поэтому полуденной жары я не испугался. По дорогам не гнал – пожалел арендованный мотоцикл. Девятого мая я вновь наведался в дом Коли Уварова.
***
Подвёл Чижика к Колиному забору после полудня. Заглянул во двор дома, окликнул «хозяина». На мой зов ни из дома, ни из летней кухни никто не выглянул. Ответил мне лишь пес Колиной соседки: он позвенел цепью, немного потявкал – изобразил прилежного сторожа. Я не постеснялся, самостоятельно отворил ворота (они закрывались на металлическую задвижку – не на замок). Пристроил Чижика в тени от яблони. Дернул за ручку дверь дома – убедился, что дверь заперта. А вот в летнюю кухню я вошёл без проблем: замка на ней не обнаружил. Увидел в кухне несвойственную для Колиного жилища чистоту… и свежеиспечённый ароматный каравай, спрятанный на столе под вафельным полотенцем.
Я повертел каравай в руке; прикинул, с какого боку к нему подступиться. Оторвал у каравая румяный бок, посыпал его крупной солью. С удовольствием откусил хрустящую корочку. Снова окинул кухню взглядом: убедился, что не ошибся адресом. Увидел на стене фотографию в рамке: изображение Колиной жены. Нашёл взглядом около серванта знакомую чеканную гравюру «Три богатыря». Обнаружил на прежнем месте вполне узнаваемую тахту, застеленную незнакомым (чистым!) покрывалом. Сеточка трещин на потолке не изменилась, хотя сам потолок будто стал немного светлее. Я не заметил на полу
