и науки, вносящем вклад в чувство «ничтожения
(nihility), которое начинают осознавать в качестве основания «я» и мира»[182]. Не имея возможности сообщить миру значимость и субстанциальность, нигилизм модерна обнаруживает себя стоящим лицом к лицу с ничтойностью.
Наш ответ, утверждает Ниситани, должен быть не в отыскании новой основы для придания смысла миру с помощью религиозной или научной терминологии и не в том, чтобы удовольствоваться пребыванием в отчаянии от утраты смысла перед «бездной ничтожения». Наоборот, мы должны погрузиться вглубь этой бездны, внутрь ничтойности, где может находиться выход из тупика нигилизма. Для Ниситани, таким образом, единственный путь из нигилизма проходит через нигилизм. И здесь Ниситани прибегает к буддистскому понятию sünyatâ, которое традиционно переводится как «ничтойность» или «пустотность». В противоположность относительной ничтойности нигилизма модерна, которая привативна и определяется через отсутствие бытия (онтология), Ниситани предлагает абсолютную ничтойность, которая исключительно негативна и определяется как парадоксальное основание небытия (меонтология).
«Пустотность в смысле sünyatâ — это пустотность, опустошающая себя даже от точки зрения, которая представляет ее как некую пустую „вещь“»[183]. Как помыслить эту странную ничтойность за пределами ничто, эту пустотность за пределами пустоты? Ниситани часто обращается к планетарным, климатологическим и космическим сравнениям в описании абсолютной ничтойности: «...так же как ничтожение является бездной для всего, что существует, пустотность можно назвать бездной для этой бездны ничтожения. Как непостижимо глубокое ущелье находится под бескрайним простором небес, так же [соотносятся между собой] и ничтожение с пустотностью. Небеса, о которых мы говорим, больше, чем свод, простирающийся вдаль и вширь над долиной. Это космические небеса, покрывающие и Землю, и человека, и бесчисленные скопления звезд, которые ведут свое существование под их сводом[184].
В интерпретации Ниситани абсолютной ничтойности (Sünyatâ) то, через что все существует и получает существование, само не является ни существующим, ни основанием для всего существующего, — это ничтойность, пустотность. Из этого следует странное и загадочное тождество всего, что существует: «...всё и вся является безымянным, неименуемым и неведомым... И это космическое ничтожение является тем самым ничтожением, что отдаляет нас друг от друга»[185]. Для Ниситани именно из этой общности — ничто и ничтойности — происходит переход от относительной к абсолютной ничтойности: «В противоположность области ничтожения, где бездонная пропасть отделяет друг от друга даже самые близкие личности и вещи, в сфере пустотности абсолютный разрыв прямо указывает на самую близкую встречу со всем существующим»[186]. «Я» и мир начинают рассматриваться не только как безосновные, но и загадочным образом как нечеткие и расплывчатые.
Это, конечно, наиболее сложная мысль. Она никому не поможет. Не существует бытия-на-стороне-мира, еще меньше — на стороне природы или погоды. Во всяком случае, явный рост природных бедствий и мировых пандемий указывает, что мы не на стороне мира и что мир против нас. Но и это слишком антропоцентричный взгляд, как если бы мир мизантропически замыслил отомстить человечеству. Более корректным — и в определенном смысле более ужасающим — будет сказать, что мир безразличен к нам как человеческим существам. Действительно, центральная проблематика дискурса об изменении климата заключается в выяснении того, в какой степени человечество является причиной изменения. С одной стороны, мы являемся проблемой. С другой стороны, в планетарном масштабе глубокого времени Земли ничто не может быть более незначительным, чем человечество.
Именно здесь мистицизм вновь становится уместным. Однако важно указать на различия между современным и историческим мистицизмом. Если исторический мистицизм был нацелен на тотальное преодоление разрыва между «я» и миром, то современный мистицизм должен сделать ставку на радикальную разобщенность и безразличие «я» и мира. Если исторический мистицизм ставил в качестве [своей конечной] цели субъективный опыт, а в качестве высшего начала — Бога, то современный мистицизм — после смерти Бога — будет о невозможности опыта, о том, что во мраке ускользает от всякого возможного опыта и все же делает свое присутствие ощутимым посредством регулярно происходящих изменений погоды, сдвигов земной коры и превращений материи. Если исторический мистицизм в конечном счете является теологическим, то современный мистицизм, мистицизм нечеловеческого, должен быть в конечном счете климатологическим. Такой мистицизм может быть выражен только в пыли этой планеты.
Примечания
1
Цитата приводится в переводе Ю. Айхенвальда. (Звездочкой обозначены примечания и комментарии переводчика и/или редактора, тогда как цифрой-номером — примечания автора и библиографические ссылки в конце книги; если цифровая сноска при этом имеет нижнее подчеркивание, то примечание содержит информацию, отличную от чисто библиографической.)
2
Анонимный мистический трактат The Cloud of Unknowing, написанный на среднеанглийском языке во второй половине XIV века. В трактате проводится мысль, что для познания Бога необходимо отказаться от рассмотрения конкретных проявлений и атрибутов божественного, заступив с территории собственного разума на территорию «неведения», где только и возможно мимолетное, но непосредственное созерцание Бога.
3
Термин переводится здесь и далее через дефисное написание префикса «не-», поскольку подразумевает у автора относительное отрицание: не-человеческое — это «в том числе и человеческое», но взятое как нечеловеческое и расположенное на одной плоскости с машинным, микробным, климатологическим и т.д.
4
Цитата приводится в переводе И. Богданова и О. Мичковского.
5
Я использую термин «не-философский» с осторожностью, и я бы не стал относить эту книгу к не-философии, по крайней мере, в том смысле, в котором об это может говориться в книге Франсуа Ларюэля «Начала не-философии» (Principes de la Non-philosophie). Тем не менее я буду использовать некоторые наработки не-философии, относящиеся главным образом к анализу структуры философского решения (эта структура представлена здесь как «ужас»).
6
Дословно выражение «black metal» переводится как «черный металл», но поскольку в русском языке устоявшимся названием данного стиля тяжелой музыки стала транскрипция «блэк метал», постольку здесь и далее используется именно последний термин, несмотря на то, что ради него пришлось пожертвовать смысловой связкой «черный — черный металл».
7
Септуагинта (от лат. Interpretatio Septuaginta Seniorum — перевод семидесяти старцев) — собрание переводов Ветхого Завета на койне (одна из поздних форм древнегреческого языка), выполненный в III—I веках до н. э. в Александрии. Вульгата (от лат. Biblia Vulgata — общепринятая Библия) — латинский перевод Священного Писания (Ветхий Завет и Новый Завет), созданный на рубеже IV-V веков н. э. Блаженным Иеронимом и в XVI веке ставший официальной латинской Библией
