Читаем без скачивания Земство (апрель 2008) - журнал Русская жизнь

А единственную подлодку Черноморского флота кормит Якутия в лице алмазодобывающей компании АЛРОСА. В честь этой компании лодка, естественно, и названа. Скорее всего, это единственный в мире боевой корабль, названный в честь корпорации. Неисповедимы пути отечественного капитализма.

Флотская специфика делает земляческий принцип в этом виде ВС вполне допустимым. С другой стороны, он, видимо, принципиально неприменим к РВСН и ВВС и ПВО, где вообще мало рядового состава, причем он занят в основном вспомогательными работами. Что касается сухопутных войск, применительно к которым, по сути, и обсуждается возможность создания региональных частей, то, кроме написанного выше, есть еще одно возражение психологического характера. Граждане всех регионов должны защищать всю страну. То есть жители Твери, Уфы и Томска должны плечом к плечу биться за Сахалин. А сахалинец вместе с дагестанцем и пермяком - класть жизнь за Питер. Если этого нет, страна становится чисто географическим понятием, живущим до первого серьезного испытания.

* ПАЛОМНИЧЕСТВО *

Людмила Сырникова

Do not touch

Японцы, русские и американцы фотографируют в Венеции друг друга

Хорошенько усвоив из Бродского, что в Венецию надо ездить зимой, а не летом, понимаешь, приехав, всю простоту умозаключения. Всю простоту, но не всю сложность, но и этой простоты довольно: зимой в Венеции мало туристов. Впрочем, у меня все равно вышло не как лучше, а как всегда, из Бродского я грохнулась в неприглядный мейнстрим, купив билет на 31 декабря, вылет в 9 утра. Аэропорт «Шереметьево-2» выглядел, как съемочная площадка с тщательно подобранной массовкой. Во всех действиях отъезжающей толпы чувствовалась какая-то кинематографическая согласованность, по всем лицам разлилось выражение радостного беспокойства, и формальные процедуры - регистрация на рейс, прохождение паспортного контроля, паковка багажа - были как лицедейство, напряженное, но успешное, будто все были секретными агентами из шпионского боевика, привычно пересекающими границу по поддельным документам. Но тут вдруг сценарий сломался, нарушился. К выходу № 19 подошла работница аэропорта в синей форменной юбке.

- Прага, Венеция, Карловы Вары, проходите в 16-й, в 16-й, там никого нет, - сказала она.

- Любая Венеция? - спросила какая-то пассажирка.

- Как понять «любая»? - работница аэропорта возмущенно взмахнула рукой. - Женщина! Венеция у нас одна. Другой не придумали!

Она ошибалась. Придумали. В Соединенных Штатах, где-то, кажется, под Лас-Вегасом, вскоре будет возведена копия Венеции. Все пропорции будут соблюдены, якобы даже сочтены уже камни и кирпичи, так что американское их количество будет строго соответствовать оригинальному, да и вода с гондолами будет настоящей. Появится лишь одно-единственное отличие, ради которого и задумывался проект: новая Венеция будет существенно больше настоящей. Бродская интеллигентская рефлексия обернулась простым, даже простейшим решением в духе русского казарменного юмора: не бывает много туристов, бывает мало места, - с той лишь разницей, что американцы и не думали шутить, а на полном серьезе взялись за «осуществление грандиозного амбициозного проекта», как повествуют информагентства.

Русские действовали не так буквально. «Элитный поселок», выстроенный в Подмосковье совсем недавно, называется то ли «Новая Венеция», то ли «Подмосковная Венеция», и это в чистом виде метафора: особняки, дорожки, лужайки и парки, соединенные меж собой каналами, - вот и все сходство. Если сравнивать с американцами, то скромно и со вкусом. В этом смысле определение Петербурга как «Северной Венеции» выглядит куда в меньшей степени метафорой и куда большей безвкусицей: достаточно оказаться на углу Набережной р. Мойки и Лебяжьей канавки, чтобы ощутить всю напыщенность, глупость и, что самое печальное, звериную серьезность этого ложного сравнения. В 90-е годы страна усердно вливала в себя Zuko - чудовищный концентрат, выдаваемый мошенниками-рекламщиками за натуральный фруктовый сок. «Просто добавь воды!» - гласила реклама. Потом стало ясно, что одного добавления воды недостаточно, чтобы сделать из химической отравы натуральный сок. Недостаточно ее и для того, чтобы получилась Венеция. Поэтому нынешняя подмосковная самоирония очевидна, а питерский самообман непростителен. И могила Бродского не на Васильевском острове, а на Острове Мертвых, - лучшее тому доказательство. Венеция у нас одна, работница «Шереметьево-2» ничуть не ошиблась.

Впрочем, понять можно и тех, кто лезет в глаза со второю. С той самой Северной Венецией и прочими сомнительными метафорами. Русский, приезжающий в Венецию, в 9 случаях из 10 - их большой любитель. Сразу же мчится он, понятное дело, на могилу любимого поэта с букетом цветов - сходным образом поступают образованные геи и чувствительные богемные девушки, попав в Париж, хотя зацелованная могила Уайльда на Пер-Лашез уродлива и без следов помады. Затем следует Набережная Неисцелимых, потом Арсенал, а после - нескончаемые ночные прогулки.

Иные каналы освещены очень плохо, и это роднит их с улицами Петроградской стороны. Холод забирается под одежду, и это напоминает ноябрьскую прогулку по Лиговскому. Самые смелые умудряются делать какие-то архитектурные, внеположные физическим ощущениям, сравнения. И эти сравнения не звучат так чудовищно, как могли бы: «Вот тут набережная делает такой изгиб, что открывается вид примерно такой же, как на Мойке, ну, в смысле, такая же перспектива». Когда обсуждать становится уже нечего, они идут в Palazzo Ducale, долго смот-рят на тускло освещенного Тинторетто, пытаясь свериться с подробным описанием в путеводителе, а проглядев все глаза, спускаются вниз, под землю, в отлично освещенную, белую, будто свежесданная лужковская больница, тюрьму.

Погуляв по холодным узким коридорам, посмотрев на засовы и деревянные тяжелые двери высотой метра в полтора, они выходят на улицу и, отмахиваясь от голубей на San Marco, говорят о политике, о том, что диссидентов тут зарывали вниз головой на полтуловища в землю, и, конечно же, о Петропавловской крепости. Впрочем, и о Софье с ее стрельцами тоже могут поговорить. По пути в отель, дешевый и холодный, встречаются им сумасшедшие американцы в шортах, и они презрительно, брезгливо отворачиваются от них. Американцы смотрят прямо перед собой и глупо бесстрашно улыбаются.

Улыбка особенно бросается в глаза, потому что это афроамериканцы. Они уже покормили голубей из пакетика и вдоволь нафотографировались, сумев не попасть в кадр ни одному из присутствовавших рядом японцев, затем отстояли несусветную очередь и поднялись на кампанилу San Marco. И теперь они направляются туда же, в Palazzo Ducale, смотреть на того же Тинторетто и на ту же тюрьму, на тот же зал, где заседали дожи. Их пятилетний ребенок скучает, и они ведут его в оружейный зал, и там он приходит в неистовство: с громкими криками скачет по периметру, хватаясь черными руками за стеклянную витрину. Родители улыбаются умильно. После Palazzo Ducale они направляются в музей, а ближе к вечеру катаются на гондоле. «Вот дом, где жил Моцарт, - говорит гондольер. - А вот это палаццо тринадцатого века».

Завтра они пойдут на рынок Риальто - фотографироваться на одноименном мосту и покупать недорогие сувениры. На рынке хорошо - там тоже улыбаются. Там есть то, что нравится афроамериканцам (да и всем остальным американцам) в Италии. И чего почти нет в Венеции. Витальность. Венецианцы приветливы, но не более, всегда выказывают уважение, но никогда - радость, откровенно хитры и бесконечно расчетливы. И если последние два обстоятельства вполне объяснимы историей острова, то к первым приходится привыкать, но американцы видят в них всего лишь некую забавность и ни в коем случае - не повод для огорчения. Это их личное дело, their own business. Да и вообще business. Потомки тех, кто когда-то обирал всю Европу и Азию, и чья сладкая жизнь закатилась по вине, кстати говоря, Христофора Колумба, открывшего новые морские пути, сегодня вынуждены обслуживать орды туристов из Европы, Азии и колумбовой Америки и каждый раз брать мини-реванш. Лишь одна специфически итальянская черта хорошо видна в каждом венецианце: обмануть, обмишурить иностранца считается тут настоящей и едва ли не первой доблестью. Но американцы продолжают улыбаться, платят, переплачивают и вообще относятся к посещению Венеции как к визиту в невиданный ранее Диснейленд, где действуют законы Диснейленда, а не законы штата Флорида. Поэтому хитрость, замаскированная под приветливость, и алчность, замаскированная под витальность, никак не задевает афроамериканцев: понимая, что находятся на чужой территории, они охотно принимают правила игры. Для тех, кому не нравится, вскоре под Лас-Вегасом будет новая, американская, Венеция - просторная и своя собственная.