— Ух ты! — Я вздыхаю, сказать мне нечего.
Никогда еще не смотрела на себя глазами другого человека и должна признаться, что польщена. Надеюсь, кто-нибудь еще будет думать обо мне то же самое, только пусть в следующий раз этот кто-то будет вызывать и у меня положительные эмоции.
— Я говорю это, Робин, и могу повторить еще и еще. Я люблю тебя и хочу жениться на тебе. И думай столько, сколько тебе нужно, я не тороплю. Можешь в это время встречаться с другими мужчинами — пожалуйста. Но когда устанешь и тебе потребуется забота настоящего мужчины, который даст тебе то, что ты захочешь, вспомни обо мне. Обещаешь?
— Ты говоришь так, будто все уже обдумал.
— Потому что ты не знаешь, чего хочешь. Мне кажется, должно пройти еще достаточно времени, пока ты не поймешь, что хочешь быть со мной.
— Что это значит?
— Это значит, что я уже давно живу на этом свете, намного больше тебя, Робин. Ты все ждешь мужчину, который превратит твою жизнь в фейерверк. Очень может быть, что он и на самом деле существует. Я просто хочу сказать, что иногда надо приложить немало усилий, чтобы огонь начал разгораться, и тогда он может гореть гораздо дольше.
Очень разумно, но, черт возьми, почему он всегда говорит разумные вещи. И это так скучно.
Майкл встает из-за стола и кладет пустую чашку в раковину.
— Ты все еще хочешь пойти сегодня в кино? — спрашивает он.
— Не думаю, — говорю я и тоже встаю. — Я уезжаю в Таксон. Маме тяжело приходится с отцом, мне надо ехать.
После его ухода я почувствовала невероятное облегчение. Теперь мне хватит энергии на много дней. Сейчас только половина девятого, и я заканчиваю стирку и даже складываю все белье и убираю. Я вытираю пыль, работаю с пылесосом. Потом принимаю ванну, долго нежась в большом количестве пены. Пролежав в ванне двадцать минут, вылезаю, накладываю на лицо грязевую маску и стелю чистые простыни. Смываю маску, надеваю спортивные шорты, неоново-желтую футболку, толстые желтые носки и спортивную куртку. В задний карман я кладу носовой платок и нахлобучиваю на голову бейсболку с надписью: „Лос-Анджелес Лейкерс", чтобы поднять волосы наверх. Потом беру машину и еду на мойку. И вот начинается путешествие в Таксон длиной в сто пятьдесят километров. Я надеваю солнечные очки и подпеваю песенкам, звучащим по радио, пока не начинается сплошной рэп. Тогда я ставлю кассету с Трэйси Чэпмен, но тут мне хочется чего-то поэнергичней, и я достаю кассету с Бобби Брауном. Мой путь лежит через индейскую резервацию Джила, и я, как обычно, удивляюсь, куда все ее жители подевались. Навстречу бегут золотые апельсиновые сады, а на смену им — плантации с зелеными апельсинами на ветках. Следом проносятся хлопковые поля, которые теперь, по иронии судьбы, обрабатывают мексиканцы. Я смеюсь, проезжая мимо дорожного знака „НЕ ПОДБИРАЙТЕ ПАССАЖИРОВ" — он висит возле тюрьмы. Горы вдали кажутся будто нарисованными на голубом фоне неба. Ближе всех Пикачо-Пик, и мне ужасно хочется остановить машину и забраться на его вершину. Когда-нибудь обязательно сделаю это. Проезжаю Паймский музей авиации, как-нибудь надо развернуть здесь машину и посмотреть, что особенного в этих самолетах. Чем ближе родительский дом, тем яснее становится то, что мне никак не удается отвлечься от мрачных мыслей. Во время моего путешествия я старалась думать о красоте природы здешних мест, о том, как прекрасна Аризона. Старалась обращать как можно больше внимания на все, что встречается по пути, — только бы не думать об отце. Но мысль о том, что ему с каждой минутой все хуже, уже ни на минуту не покидает меня.
Мама открывает мне дверь. Лицо грустное и совсем изможденное, она еще больше похудела. Мама никогда не была крупной женщиной, а сейчас стала совсем худенькой, и я знаю, что это из-за отца. Мы здороваемся, целуем друг друга в щеку. Похоже, она хочет что-то сказать мне, но почему-то не говорит. Или просто не может. На руках у нее выступили зеленовато-голубые вены, а ведь так недавно у нее была такая гладкая коричневая кожа. На голове до сих пор бигуди, на ней скучный халат в цветочек. Видно, что лифчик с подложным бюстом, который она носит после операции, тоже стал ей очень велик. У меня сжимается сердце.
— Где папа? — спрашиваю я.
Она кивает головой в сторону кухни:
— Готовит завтрак.
Сначала захожу в гостиную. Все та же мебель, напоминающая мне о детстве. Открываю дверь на кухню. Отец сидит за столом, возле него по столу разбросано кусков десять хлеба и стоит банка майонеза. В руке у него пластмассовый нож, все металлические мама попрятала. Он всегда был могучего телосложения (это в него я такая высокая), но сейчас он тощий, как палка. Джинсы на нем висят, плечи, когда-то широкие, теперь покатые и узкие, длинные руки стали тоньше моих. Короткие кудрявые волосы отца совсем седые, и видны небольшие плеши, потому что он временами выдергивает волосы.
— Привет, папа, — говорю я.
Он поворачивается, кивает и продолжает намазывать майонез на хлеб.
— Как дела, тыквочка? — говорит он, и я чувствую, как мой рот расплывается в улыбке: на этот раз он узнал меня. Сегодня его речь похожа на прежнюю — обычно теперь он говорит медленно и невнятно.
— Вот приехала навестить вас с мамой.
— У меня все нормально. Видишь, завтрак себе готовлю. Собираюсь на работу.
Работу? Он не работает уже с восемьдесят первого года, с отставки. Просто не могу видеть отца таким.
— Ты, наверное, очень голоден, — спрашиваю я.
— Как это выглядит?
— Я говорю, ты, наверное, очень голоден, папа.
— Ты не умничай, — заявляет он, — я занимаюсь своим делом, готовлю завтрак, а ты не строй из себя слишком умную.
— Извини, папа. Я не хотела ничего из себя строить.
— Тогда оставь меня в покое, — говорит он и машет на меня руками.
Я возвращаюсь в гостиную. Мама все еще сидит на диване, будто не знает, чем ей теперь заняться. Как я ненавижу эту болезнь! Что она делает с ними обоими! Несколько месяцев назад, когда у мамы стали опускаться руки от того, что отцу становилось все хуже, по совету врача, она вступила в группу поддержки семей, где есть страдающие болезнью Альцгеймера. Она повела отца на одно из собраний, но он ее там так опозорил, что она ни за что не хотела туда больше ходить. Она рассказала что во время чьего-то выступления отец встал и запел гимн, который он выучил в Церкви Всех Святых, потом заплакал и никак не мог остановиться. Я помню, как отец уговорил маму ходить в эту церковь. Они были единственными темнокожими из всей паствы, но это его не волновало. Поэтому когда он вдруг спросил маму, не хочет ли она сменить католичество на религию мормонов, стало ясно, что с ним творится что-то неладное.
