тишине единственной свободной рукой, призывая школьника соблюдать тишину и вести себя как обычно.
― Что ты здесь делаешь?― спросили Кимитакэ одними губами.
― Отвлекай, отвлекай его дальше,― тихо-тихо, как дуновение весеннего ветерка, прошептала девочка,― Этот хитрец все бумаги в комнате держит. Мы сейф уже вскрыли, ищем, где нужный список. Бумаг много. Так что отвлекай хорошо.
Кимитакэ показалось, что сейчас он весь, целиком вывернется наизнанку и провалится в писсуар европейского образца.
Но сколько его не корёжило ― туда провалилось только то, чему положено. И он сделал безмолвный знак рукой: всё в порядке, я тебя понял.
…Наконец, Кимитакэ сделался сильно легче и даже смог умыться водой из размка для рук. Пошатываясь, он вернулся в кабинет директора, где на столе уже возвышалась вторая бутылка вина.
― Надо уметь успевать напиваться до темноты, прежде, чем пора идти по домам,― назидательно заметил адмирал, разливая по стаканам,― Люди, пьющие всю ночь напролёт, никогда ничего не добьются в жизни.
Кимитакэ сел и вцепился в пустой стакан, как если бы именно этот стакан был последней надеждой. И стоит его отпустить ― школьник низвергнется в какую-то немыслимую бездну.
Надо было спрашивать, тянуть время, не выпускать его из комнаты. Но Кимитакэ отлично помнил, как ловко свернул директор в начале и как уверенно держал под контролем нить разговора, не выпуская её ни на мгновение.
Надо было как-то дёрнуть за эту нить, ловко и неожиданно, чтобы хитрый адмирал сам запутался.
Кимитакэ посмотрел в потолок, задумался ― и вопрос вылетел изо рта сам собой, внезапный, как пуля:
― Скажите, как по-вашему, извращенец может быть патриотом?
Ответом было молчание. Кимитакэ с испугом опустил голову, посмотрел на лицо директора ― но не смог там ничего прочитать. Адмирал выглядел всё таким же спокойным ― и даже трезвым.
Ну я и сказанул,― подумал Кимитакэ.― Сейчас будет такое…
Однако он снова ошибся.
― Любой может оказаться извращенцем,― заметил адмирал,― и любой может быть патриотом. Потому что любой человек сложнее, намного сложнее, чем его личное дело. Даже законченный злодей может ощутить гордость за страну и вспомнить про верность императору. Если бы ты знал, как много заключённых пишут покаянные письма, где молят послать их на войну, на самый опасный участок. Хотя прекрасно знают, что военному делу не обучены и толку от них будет немного… Отсюда вывод: патриотом надо становиться вовремя, а не когда прижмёт. Обычные люди этого не понимают. Вот власти и приходится их ― прижимать… А так-то даже в “Хагакурэ” написано: “Не опоздай встать на путь самурая”.
― Но разве извращение ― не признак того, что человек ненадёжен?
― Ещё никто не донырнул до дна своей извращённости,― парировал адмирал,― Если всю жизнь человек ел даже бататовую кашу только по праздникам, то он, конечно, и на похлёбке из гаоляна ноги не протянет. А вот если он попадёт в столицу и увидит достаточно хороший ресторан... Особенно если это будет хороший, нелегальный ресторан, а не одни из тех, где согласно декрету обед стоит две с половиной йены, а ужин вдвое дороже. Устоит ли он перед искушением? Конечно, может быть и так, что простого человека от дорогой еды просто затошнит, и его простота останется нетронутой. На это у нас в Генеральном Штабе и полагаются. Но в их плане есть определённый изъян. Ведь они сами ― давно в этих ресторанах не едят и вообще вышли в тот возраст, когда человек бывает сыт горстью риса и пиалкой зелёного чая. А вдруг организм попадётся молодой и бодрый? Попробует ― и понравится? А если вместо ресторана он заглянет ― в бордель?
― Я и не думал, что вы так хорошо знаете пути ваших воспитанников,― заметил Кимитакэ.
― А ты что думал, командиром становишься в тот момент, когда тебя назначают командиром? Кто служил, тот знает, насколько это не так. Командиром становишься, когда знаешь, куда подчинённые выпивку от тебя прячут, каким прозвищем тебя называют и как их заставить работать, если они не хотят.
― Так ведь трибунал есть, гаупвахта. По лицу можно дать…
― Мало тебя били, Кимитакэ-кун, если так рассуждаешь. Есть в отделении парней авторитетных парней, а лейтенант только из училища ― ничего им лейтенант не сделает. Даже если по морде бить будет. Да и много ли он набьёт, если это обычно здоровенные деревенские олухи, от которых родня еле избавилась ― а сам лейтенант из городских, а перед этим в училище его кормили примерно так, чтоб не умер. Он на голову их ниже, их лужёная морда его кулачка даже не почувствует. Только и может младший наш офицер, что бегать и тяфкать, как собачонка.
Кимитакэ показалось, что внимательные глаза адмирала и правда видят его насквозь.
― Но как же тогда наша армия побеждает?― спросил школьник.― Если рядовые настолько негодяи ― как же они в бой-то идут?
― А за счёт того она побеждает и удерживает добытое, что даже мелкая собачонка может тяпнуть за яйца ― и размер перестаёт что-то значить. И размер собачонки, и размер того, за что она тяпнула… Так что зря ты насчёт разврата беспокоишься. Мы тут армию не можем рисом до конца накормить, а ты боишься, что кто-то что-то не то захочет. Похочет-похочет ― и пойдёт жрать, что дали. Каждый на своём месте. Как там у Мусами-сэнсэя в “Книга Пяти Колец”? Прямое дерево ― для одного, кривое ― для другого. И ни одной лишней досточки не останется. Все пойдут на войну! Все станут солдатами!
― Мне кажется, что мы всё-таки что-то потеряли,― возразил Кимитакэ,― Что-то детское, чистое, беспощадное. Я помню, в
