Педро де Наварро наконец обрел дар речи. Плюс к этому он наконец хотя бы отчасти понял, в чем суть всего этого бреда, и прозрение отнюдь не порадовало его суровую и мрачную душу.
– Так вы решили, что лучший способ обратить на себя мое внимание – это опозорить мою дочь?
– Нет, клянусь, нет. В мои планы не входило причинить вред вашей дочери.
– Так зачем же вы белым днем перелезаете через забор моего дома на виду у всего Мадрида и набрасываетесь на нее? На мою, на дочь?!
Язык почти отказывался служить возмущенному отцу. Зато готовы были служить руки, они угрожающе сжимались в кулаки.
– Мне нужно было увидеться с вами. Мне нужно было срочно изложить вам план возвращения Алжира. Срочно. Как только я понял, как это сделать, я тут же вскочил на коня и помчался в Мадрид. К кому, скажите, я мог обратиться, кроме вас, в этом городе, кто бы понял меня лучше?! А тут какой-то забор, тупые слуги. Кроме того, то, как я добрался до вас, должно было показать, что я могу добраться до кого угодно.
– Вы безумец.
– Конечно. Но не в этом дело.
– Вы опасный безумец!
– Для кого? – совершенно искренне поинтересовался Мартин де Варгас.
Педро де Наварро ответил ему не сразу. Он решил, прежде чем определиться, что ему делать с этим сумасшедшим субъектом, успокоить давящую душу ярость. Генерал чувствовал себя безмерно оскорбленным. То, что безродный отставник и провинциал посмел пожелать Миранду де Наварро себе в жены, было отвратительно, глупо, дерзко, но хоть отчасти понятно. Но то, что какой-то ненормальный вояка, возомнивший себя Александром Македонским, посмел играть честью и чувствами Миранды де Наварро ради удовлетворения своих мелких профессиональных амбиций, не могло быть прощено.
Какое он заслужил наказание? Отец говорил, не спеши карать, чтобы потом не пожалеть, что покарал мало.
Мартин де Варгас по-своему расценил затянувшееся молчание полководца.
– Может быть, вы считаете себя в не силах или не вправе принимать решения по таким поводам?
Генерал усмехнулся, как палач болтовне неразумной жертвы.
– Скажите мне об этом.
– Если, допустим, я признаюсь в этом, куда же вы пойдете со своими планами?
– К кардиналу Хименесу или к его величеству.
Генерал снова усмехнулся.
– Вы предполагаете, что вам и до них удастся «добраться»?
Мартин де Варгас помрачнел, он вдруг подумал, что добиться желаемого будет труднее, чем он себе представлял вначале. Свет военной истины не может вразумить того, кто потерял способность видеть.
– Главной своей целью я вижу пользу кастильской короны, и если ради ее достижения понадобится совершить невозможное, я совершу то, что понадобится. Добраться же до кардинала и короля я не считаю невозможным.
– Что ж, мне кажется, я понял вас.
– Я же ничего еще не успел вам рассказать!
– В этом нет нужды.
– В чем нет нужды? В том, чтобы слушать меня, или в том, чтобы освобождать Алжир?
– Я сказал, что вы безумец, и вы безумец. Не знаю еще, каким образом я поступлю с вами. Для начала, на пользу кастильской короне, я сделаю вот что – я вас запру.
В глазах лейтенанта появился давешний яростный огонь.
– Это не я безумец, а вы, господин генерал! Как вы можете не видеть очевиднейших вещей!
– Эй, сюда! – громко крикнул Педро де Наварро. Не менее десятка стражников с шумом взбежало на террасу.
Оказавшись в сыром, темном подвале городской тюрьмы, Мартин де Варгас не впал в отчаяние, он впал в ярость. Он никак не мог смириться с тем, что лучший полководец королевства оказался идиотом. Ведь ему было все объяснено, он должен был оценить его, Мартина де Варгаса, порыв. Не оценил. На что может рассчитывать Испания, когда во главе ее стоят такие ничтожества? Нужно было обратиться за помощью не к нему, а сразу к кардиналу Хименесу. Или даже к королю. Король не может быть безразличен к интересам королевства. К тому же у него нет дочерей, заботы о которых могли бы заслонить заботы о государственном благе.
Но, может быть, и король и кардинал думают одинаково с Педро де Наварро? Может быть, генерал от них набрался осторожности и спеси?
Нет!
Невозможно!
В противном случае жизнь, его, Мартина де Варгаса, жизнь потеряла бы всякий смысл.
Надо как-то выбираться из каменного мешка.
Проще сказать, чем сделать.
Лейтенант обследовал как следует свое новое пристанище. Досконально. Исчерпывающе. И пришел к неутешительному выводу – без помощи снаружи покинуть эту сырую нору невозможно.
Надо подождать разносчика пищи и попробовать договориться с ним. Как? Пообещать деньги, которых нет? Послать письмо на волю? Кому?! Утопить тюремщика в миске с похлебкой и силой вырваться на свободу?
Не прошло и двух дней, как в тяжелой, мрачной двери, закрывавшей путь на волю, отворилось окошко и четырехпалая волосатая рука швырнула под ноги заключенному кусок овсяной лепешки.
Все!
С таким не разговоришься. И почему у него четыре пальца? Может, это такая специальная порода тюремщиков?
Лейтенант подошел к двери и, стукнув в нее кулаком, крикнул:
– Я хочу пить!
Никто ему не ответил.
Только не впасть в отчаяние, мысленно приказал себе лейтенант, уже впадая в него. На что он мог теперь надеяться? Только на то, что Педро де Наварро просто решил его проучить, подержит для острастки под замком и выпустит. Прислушавшись к себе, Мартин де Варгас понял, что на это не стоит надеяться.
Рассвирепев, он кинулся на непобедимую дверь и стал кричать, колотя в нее кулаками и ногами:
– Я хочу видеть короля! Я хочу видеть короля! Здесь дело государственной важности!
Прошла неделя, прошла другая. Лейтенант продолжал свой бесплодный поединок с дверью и с тишиной, что скрывалась за ней.
– Я хочу видеть короля! – требовал он первые семь дней.
– Доложите обо мне королю, я Мартин де Варгас, лейтенант королевской пехоты! – такие заявления превалировали во время второй семидневки.
– Король хочет видеть меня, вас всех повесят, если вы ему не доложите! – заявлял он после двадцатого дня заключения.
Он прокричал, провопил, простонал эти сообщения и угрозы сотни раз, он срывал голос, переходил на шепот, но ничто не помогало. Ему не удалось даже увидеть лица четырехпалого существа, назначенного ему в бездушные охранники.
И однажды наступил такой день, когда он не подошел к двери, когда он не произнес ни звука. Не потому, что разуверился в своих попытках, он просто обессилел. Он лежал на ворохе гнилой соломы, смотрел на узенькую щель под потолком – единственное окно в камере – и тихо молился. Слова молитв путались у него в голове, чаще всего повторялась просьба отворить двери. Имелись в виду лейтенантом не двери камеры, но те, что могут быть открыты только Богом взыскующему человеческому разуму и алкающей человеческой душе.
