Читаем без скачивания Следствие не закончено - Юрий Лаптев

Много уже было по городам и селам и вдов, и сирот, и скорбных до конца своей жизни матерей.

Но от Федора письма приходили почти каждый месяц. И чем дальше, тем уверенней и задористей.

«На край света уведу свой танк, а до Гитлера доберусь. В этом не сомневайтесь. Остаюсь пока жив, здоров…»

— Видно, счастливая ты, Маша, — говорили Бубенцовой подружки, большинство сочувственно, а некоторые и с завистью.

Очень боялась Маша таких слов. Сглазят еще не в добрый час. Счастье хвалить нельзя — оно пугливое.

Вот и сорок пятый год багряной зарей показался. В зимнюю стужу пахнул теплом.

Январь, февраль… Все ярче и дольше светит солнце и плавит на полях — в хрустальную корочку пушистый снег. Близка, близка победа! Весна — март, апрель… апрель… апрель…

Именно в этом весеннем, бурливом месяце, одиннадцатого числа, почудилось Маше, что остановилась, как бы потеряв дорогу, ее жизнь.

Куда и зачем дальше идти?

Пришло письмо и в апреле. И как раз тогда, когда Маша его ждала. Но только не от Федора, а от его командира — гвардии капитана Александра Емельянова:

«Ваш муж, гвардии старшина Федор Васильевич Бубенцов, числится в списках пропавших без вести».

Из всего письма, хотя и прочитала его Маша несчетное число раз, в сознание врезалась только эта фраза: «пропал без вести».

Как же так? Лист упадет с дерева, высохнет, но занесет его ветер в укромное сухое местечко, и будет лежать листик долгие годы. Щепка сгорит, и то зола останется. А тут был человек — и нет его. Даже дорогой сердцу могилы не осталось. Растаял, как пар.

А может быть… Ведь не написано, что убит. Разве не бывает таких случаев? Вон у Елизаветы Кочетковой три года известий от мужа не было, а потом объявился, освободили из плена.

Давно отгорел костер. Золой и легким пеплом покрылось то место, где когда-то плясал веселый огонек, и земля кругом остыла, и пепел разлетелся по ветру. А все-таки где-то глубоко под золой долго, непонятно долго, теплится крошечный, неяркий уголек. Давно бы пора и ему угаснуть, а он все цепляется за жизнь.

Так же цеплялась за надежду и Маша Бубенцова: «Может быть, Федор Васильевич еще и объявится». Сердобольные поддерживали, приводили разные примеры, правда, чаще всего слышанные из третьих уст. Скептики сомневались: «Где там! Объявился уж небось на том свете».

Окончилась война. Начали сперва поодиночке, а затем и небольшими группами возвращаться в район и расходиться по домам солдаты.

Все реже и реже говорила Маша Бубенцова с подружками о Федоре, а потом и совсем перестала вспоминать его на людях.

Жила она теперь одна. Мать Федора, рано потерявшая мужа и в хорошее время часто прихварывавшая, не вынесла утраты. Скончалась тихо и безропотно, как свеча погасла.

— Видно, уж там с Федей свижусь, — были последние материнские слова.

Еще больше замкнулась в себе Маша. Даже среди людей ходила, как по лесу. Но все-таки некоторые наблюдательные догадывались, что Марья Бубенцова все еще своего мужика ждет.

А то для какой радости она крышу перекрыла? Для кого так старается на работе? И корову держит, и поросенка кормит, и одевается чисто.

Прошла осень, зима. И наступил недоброй памяти тысяча девятьсот сорок шестой год.

Не радостными оказались для колхозников Тамбовщины эти первые послевоенные весна и лето. Уже в начале мая совсем по-летнему начало припекать и сушить землю солнце. И ветер откуда-то дул целыми днями, не переставая, тоже необычный — не влажный и мягкий весенний ветерок, а сухой, порывистый, знойный, ветер — суховей.

Проходили дни, недели, а над горизонтом не появлялось ни одной тучки. Только иногда с полден застилала небо до половины свинцово-желтая муть, через которую солнце просвечивало тяжелым багровым шаром.

А дождя все не было и не было.

Уже в начале лета стали пропадать на высоких местах даже не успевшие как следует подняться хлеба. Все больше и больше появлялось на полях, обычно ласкающих в это время глаз изумрудной зеленью, бурых пятен, зловещих следов шагающей по колхозным землям сухой беды.

Шел только первый мирный год после долгой изнурительной войны. Большую еще недостачу испытывали колхозы и в машинах, и в тягле, и в инвентаре, а главное — в людях. И трудно было человеку в таких условиях бороться со стихией.

Вот в это угрюмое время и вернулся в родное село Федор Васильевич Бубенцов.

Его появление удивило всех колхозников не меньше, чем удивил бы дождь, пролившийся с безоблачного неба в жаркий полдень.

Бубенцов не пришел и не приехал, а ворвался, именно ворвался в село на мотоцикле. Как снаряд, пронесся он по сонной безлюдной улице, оставляя в воздухе желтый, долго не оседающий след пыли. Круто развернулся, подкатил к палисадничку своего дома и застопорил машину.

Однако сошел с мотоцикла не сразу. Долго смотрел то на калитку, то на закрытые изнутри занавесочками окна, ожидая, что вот покажется жена или мать.

Но занавесочки не колыхались, калитка не отворялась, и никто из родных не встречал вернувшегося с фронта героя. А вернулся — герой! Восемь боевых наград — орденов и медалей — было приколото и привинчено к новенькой гимнастерке.

— Федор Васильевич, а ведь это ты!

Только услышав сбоку возглас, Бубенцов оторвал взгляд от своего дома и увидел, что со стороны улицы к мотоциклу уже собирается народ. Подбегали все новые и новые люди, смотрели на Федора и не верили своим глазам. Вот уж кому не пропасть!

— Я самый. Здравствуйте! Мои как?

— Ничего, слава богу… То есть мамаша твоя преставилась прошлым летом об эту пору. А жинка здравствует. Тебя ждала, ждала, да и ждать устала, — путаясь от все еще не прошедшего изумления, забормотал сосед Бубенцова, Александр Камынин. Затем, повернувшись к стоящему рядом подростку, приказал: — А ну, Павлунька, беги на проса, покличь Марью Алексеевну. Бож-жа мой, радость бабе какая!

— Не дождалась, значит, мать, — Федор стянул с головы фуражку.

Обнажил голову и Камынин и другие. Одна пожилая женщина всхлипнула:

— А я вот сыночка не дождалась, Феденька.

— Да-а… — неопределенно сказал Бубенцов и медленно сошел с машины.

И вот тут-то все заметили, что одна нога у Федора не гнется. Неживая будто. Так оно и оказалось — вместо левой ноги у Бубенцова был протез. Изменило все-таки в последние недели чуть ли не четырехлетней войны боевое счастье одному из лучших водителей пробивной танковой бригады.

Конечно, не один Федор Бубенцов был такой. И большего лишались люди, А разве мало его товарищей, тоже молодых, тоже сильных, так же любивших жизнь, не увидели, как, словно в первый раз за четыре года, взошло лучистое майское солнце над привольно вздохнувшей после победы русской землей?

Но смерть каждого была только росинкой крови, которую терял в смертельной схватке исполин народ. И тот, кто умом и сердцем, каждой клеточкой своего существа чувствовал, что жизнь его, слитая с жизнью всего народа, не может оборваться в решительной схватке за отчизну, — стоял насмерть и завоевал бессмертие!

Так почему же член партии и сильный духом человек, Федор Бубенцов, совсем потерялся, когда в первый раз услышал сказанное о нем слово — «инвалид»?

Как мог он, вернувшись домой, на родную приветливую землю, сказать своей Машуньке:

— Не писал, чтобы не обнадеживать попусту. Хотел прекратить… все. Поскольку ненужный я стал человек.

— Федя! — Ужас прозвучал в возгласе Маши.

— Самому себе ненужный. Поняла?

Но Маша не поняла. Да и сам Федор не понимал тогда, что слова «ненужный самому себе» — нехорошие.

Потому и закрутил Федор свою жизнь трескучей каруселью, покатил ее по легкой дороге, как гремящую от пустоты бочку под гору.

Пил, гулял, а иногда и буйствовал. Ничего не давал, но много требовал. Как же — ведь он герой! Он свою кровь пролил, ногу потерял! Должны уважать его люди?

«Нет, не должны! А если и уважали когда-то, теперь перестанут».

Как гром поразили Бубенцова эти слова, сказанные прямо в глаза ему Иваном Григорьевичем Торопчиным. Да и весь последующий разговор в чайной потряс и запомнился надолго.

Мрачный и задумчивый, вернулся он в тот вечер из района, куда выезжал чуть не каждый день «повеселить душеньку»; мрачный и, что удивило его жену, трезвый.

Долго возился в сенях, обивая снег с полушубка и валенок. Войдя в избу, тихо разделся у порога и, не сказав ни слова, прошел за занавеску. По скрипу кровати Маша догадалась, что муж улегся, и не на шутку обеспокоилась. Подождала еще немного, прислушиваясь, потом спросила:

— Нездоровится тебе, Федор Васильевич?

— Здоров, — послышалось из-за занавески.

Но ответ мужа еще больше встревожил Машу.