— Мне нравится, что ты теперь называешь меня просто по имени.
— Это ничего не значит!
Правда. Не значит. По крайней мере не значит того, что он мог бы предположить. Мне удобнее называть его Рустамом и думать о нем так, потому что это хотя бы немного делает его чужим для меня, посторонним мужчиной, никак не связанным со мной и моим прошлым, и несмотря на то, что это прошлое существует и всегда будет существовать между нами, я вполне сознательно пытаюсь от него отдалиться, чтобы не ощущать себя мерзкой, гадкой, чтобы не презирать себя.
— Это значит очень много, Яна, — его губы проходятся по моему подбородку и слегка прикусывают его, рука ложится на лопатки, пальцы слегка надавливают, заставляя прогнуться и выпятить грудь вперед. Я ничего не могу поделать с волной жара, разливающейся по бедрам и животу, когда его губы скользят ниже, целуют кожу над грудью, обхватывают сосок, окружив теплой влагой рта, и всасывают его. Так нежно, словно опасаясь навредить мне, напугать.
— Боже… — выдыхаю, вцепившись пальцами в его волосы. — Ты — чудовище. Зачем ты заставляешь меня переживать все это? Зачем?! — тяну за волосы сильнее, чтобы намеренно причинить ему боль, чтобы отвлечься от разрастающегося с каждым движением его языка желания.
Он выпускает сосок из рта, еще раз целует кожу над грудью, затем губами касается моих губ и хрипит:
— Очень трудно удержаться. Невероятно трудно. Намного тяжелее, чем было раньше… Глаза открой, Ян.
Неистово качаю головой и лишь сильнее зажмуриваю веки. От напряжения внизу живота и в промежности становится больно. Слезы собираются в уголках глаз от собственного бессилия. Ну, почему все так?! Почему именно он?!
— Ты же… сказал, что будешь спать с другими… пока… что не будешь меня трогать.
Что я несу?! Я совсем рехнулась?!
— Посмотри на меня.
— Нет! Я не хочу! — начинаю кричать, затем резко тяну лямку топа вверх, прикрыв грудь. — Не хочу смотреть на тебя и не хочу, чтобы ты на меня смотрел и трогал! Хочу уйти. Или сам уходи! Уходи туда, где ты был ночью! Тебе что, мало?! Сколько же тебе нужно?!
Эмоции захлестывают меня. Я по-прежнему не знаю, где он был, но мне необходимо его сейчас оттолкнуть, чтобы оказаться в безопасности. Знаю, что рискую, говоря это, ведь он может сорваться, а может действительно уйти, и потом мне снова будет тошно, потому что я и его не могу принять, и того, что он с кем-то, а не со мной тоже. Но если Рустам продолжит меня целовать и ласкать, я взорвусь.
— Ты сама не знаешь, чего хочешь, Ян.
— А ты знаешь, да?!
— Знаю, — спокойно отвечает Рустам. — Потому что через все эти сомнения я уже прошел.
Мужчина обхватывает мою руку, которой я неистово сжимаю ткань топа на груди, расцепляет пальцы и что-то вкладывает мне в ладонь. На ощупь это бумага, сложенная в несколько раз.
— Я ни с кем не был ни вчера вечером, ни ночью. И мало мне только тебя. Всегда будет мало.
Он уходит, а я наконец нахожу в себе силы открыть глаза. Слезы, скопившиеся в уголках, тут же стекают по щекам. Я опускаю взгляд на бумагу, что он вложил мне в ладонь, и дрожащими пальцами разворачиваю. Обычный листок с самым важным для меня содержимым на свете. Сашкин рисунок. Девочка, а рядом с ней маленький мальчик, снизу корявыми буквами написано "Яна, я тИбя люблю!" Букву Я братишка написал не в ту сторону, а И зачеркнута, сверху подписана Е. Я смеюсь и прижимаю листок к груди. Слезы текут от нежности и тоски.
Получается, вчера Рустам Сашу видел, поэтому сказал, что скоро все решится? Он не был с кем-то, а занимался вопросами, связанными с моим братом.
— Это нечестно… нечестно…
И я собиралась с ним играть? Как?! Как это сделать и не проиграть себе же? Я теперь даже не уверена, что Регина играла. Я ни в чем больше не уверена, кроме одного — ему всегда будет меня мало.
* * *
Следующие несколько дней мы с Рустамом практически не пересекаемся. Он уезжает рано утром и возвращается, когда я уже сплю. Бывает, что не сплю. Выглядываю в окно, когда слышу шум колес автомобиля по щебенке, вижу, как мужчина направляется к дому, замечаю его уставшее лицо, после чего сбегаю в комнату и не выхожу, пока он не ляжет спать. Пару раз он подходит к моей двери, но внутрь не заглядывает. Это какой-то "больной" ритуал. Я слежу за ним, он следит за мной, но мы не подходим друг к другу после того случая на кухне.
Я так и не решаюсь расспросить Рустама о Сашке и о рисунке, как он оказался у него. Жду, что он сам мне расскажет обо всем, что происходит, но он молчит и избегает встреч со мной, как и я с ним.
Не могу дать однозначный ответ, что именно чувствую по этому поводу, одно только могу сказать точно — эта передышка дает мне время успокоиться и подумать о дальнейшей жизни, причем не только о требовании Рустама остаться с ним, а обо всем. О моей учебе, которую я на самом деле ненавижу, о работе официанткой, которую не смогу совмещать с работой в галерее и тем более с заботой о Саше, о съемной квартире, за которую придется платить, даже если я там не буду жить. Я понимаю, что ради брата и самой себя должна уже сейчас где-то поставить точку. И первая точка будет на работе в кафе.
Сегодня утром я впервые решаюсь спуститься вниз до отъезда Рустама. Мне нужно поговорить с ним до того, как я уволюсь.
— Привет…
Он сбегает по лестнице, застегивая манжеты на рукавах рубашки, и замедляет шаг, увидев меня и услышав мое тихое приветствие. Я стою внизу, пальцем ковыряя перила и стараясь удерживать взгляд на Рустаме, хотя невыносимо хочется его отвести. На мне обычные пижамные штаны, майка и халат — я накинула, чтобы он не смотрел на мою грудь, которая тут же начинает ныть, когда вспоминаю, как он облизывал ее на кухне.
Боже… я опять об этом думаю…
— Привет, Ян. Что так рано встала?
Рустам останавливается на нижней ступени и внимательно смотрит на меня сверху вниз. Он очень красивый, и даже заметные следы усталости на его лице не умаляют этой красоты, а наоборот делают ее какой-то мужской, твердой. Он много работает, просто на износ, и это нельзя не уважать. Последние пару дней у меня создается ощущение, что он намеренно выматывает себя, будто вместе с энергией избавляется и от чувств тоже. Чувств ко мне?
— Я… хотела тебя попросить, чтобы ты связался с Каримом Гаясовичем. Твоим другом. Я уже выздоровела и хочу пойти на собеседование.
— Сегодня?
— Если это возможно. Если нет, то… просто пусть скажет мне, в какой день приехать.
— Хорошо, Ян, — кивает Рустам. — Я позвоню ему, потом наберу тебе. Чуть позже, сейчас немного тороплюсь.
Он делает шаг вперед, практически нависая надо мной, взгляд проходится по моим губам, спускается к груди, прикрытой халатом. Я машинально стягиваю мягкую ткань руками, чувствуя, как сердце перемещается из груди в горло.
— Да… я тороплюсь, — говорит хрипло и словно не мне, а самому себе, затем потирает щеку ладонью и обходит меня стороной.
Я закрываю глаза, вдыхая его запах, когда он проходит мимо. Не сразу нахожу силы повернуться и посмотреть ему вслед.
— Пока позавтракай. И на вечер не строй никаких планов, ладно?
— А что будет вечером? — все же схожу с места, медленно разворачиваюсь и наблюдаю, как Рустам торопливо идет к входной двери.
— Кое-что очень важное, Ян. Доверься мне, — он не поворачивается, когда отвечает, но что-то в его тоне наталкивает меня на мысль, что вечер будет связан с Сашей, или с домом. С тем, что важно лично для меня, но приставать к Рустаму с расспросами не собираюсь, если бы хотел сказать, уже сказал бы.
Рустам открывает дверь и выходит. Мне почему-то хочется еще что-нибудь крикнуть на прощание. Мы почти три дня нормально не общались и не виделись, а он фактически убегает, словно это я его жить с собой вынуждаю, а не наоборот. Мог бы хотя бы "пока" сказать. Ну или спросить "как жила эти три дня?" Он же даже сообщения мне в эти дни не присылал, кроме одного единственного "если что-то случится, звони мне". Хорошо, что ничего не случилось, и звонить ему не было необходимости, потому что это так сложно — даже голос его слышать после того, как он ртом мою грудь ласкал. Но сейчас другое дело. Сейчас возникла необходимость поговорить, а он…
