Дорогая мисс Феллоушип!
Не знаю, реальное Вы лицо или нет, хотя в данный момент это и не важно, потому что Вы всегда умеете по-доброму вникнуть в проблему и дать хороший совет. Это я писала Вам в июне прошлого года по поводу теста для печенья. Я не сошла с ума, но мой муж собирается меня убить. Можно ли мне приехать для встречи с Вами в любое удобное для Вас время, но как можно скорее? Уверена, Вы мне поверите и поймете, что я пребываю в здравом уме. Только, пожалуйста, встретьтесь со мной срочно, потому что меня страшат эти долгие ночи. Я не знаю, к кому еще могла бы обратиться. Мистер Кардью из нашего молельного дома мне ни за что не поверит, а отец слишком слаб здоровьем и чувствителен. Чудо, что я еще жива. С мужем явно что-то не в порядке. По ночам, когда он думает, что я сплю, то лежит и просто смотрит в темноту. Я знаю, что греховно допускать подобные мысли и впускать страх в свои сердца, но только ничего не могу с этим поделать.
Надеюсь, Вы получаете не слишком много подобных писем.
Искренне ваша
Стелла Роуд (миссис), в девичестве Гластон
Мисс Бримли некоторое время сидела за столом неподвижно, разглядывая гриф в верхнем углу письма — изящно отпечатанный синим адрес: «Графство Дорсет, школа Карн, Норт-Филдз». В момент шока и растерянности в голову пришла и потом долго вертелась фраза: «Ценность разведывательных данных зависит от их источника». Это была любимая сентенция Джона Лэндсбери. Пока не выяснена достоверность источника, ты не можешь знать, насколько ценна полученная информация. Да, так он и говорил: «Мы здесь не разыгрываем из себя демократов. Информацию без рода и племени мы и на порог не пустим». А она пыталась шутить: «Верно, Джон, но иногда даже самый благородный род должен иметь основателя».
Но Стеллу Роуд нельзя было считать неизвестным источником информации. Теперь она все вспомнила. Девочка из семьи Гластонов. Девушка, о чьей свадьбе сообщала ее газета. Победительница летнего конкурса кулинаров. Дочка Сэмюэла Гластона из Брэнксома. На нее в досье мисс Бримли даже была заведена карточка.
Она резко встала из-за стола с письмом в руке и подошла к окну, штора на котором была не задернута. Это было современное окно с рамой из гнутого белого металла. Странно, подумала мисс Бримли, что на этом подоконнике у нее никогда ничего не росло. Она выглянула наружу — слегка склонившаяся вперед легкая фигурка в обрамлении окна, окруженного с внешней стороны туманом — смогом, который стал желтоватым, пропитавшись краденым светом лондонских улиц. Сами уличные фонари далеко внизу она видела смутно. Они казались бледными и тусклыми. Внезапно ей отчаянно захотелось свежего воздуха, и она с несвойственной для себя порывистостью дернула за ручку, широко распахнув окно. В комнату ворвался холод, злой всплеск городского шума, да и туман не заставил себя долго ждать. Гул транспортного потока казался таким равномерным, что на секунду померещилось, будто снаружи работает какой-то огромный механизм. Затем сквозь рев моторов она услышала выкрики уличных продавцов газет. Голоса их напоминали крики чаек перед штормом. Какое-то время спустя мисс Бримли даже начала различать внизу их фигуры — неподвижных стражей среди потока теней толпы.
Это могло оказаться правдой. Вот в чем заключалась вечная проблема. Всю войну им приходилось вести непрерывный поиск, потому что информация могла оказаться правдивой. Данные невозможно было принимать на веру, не накопив предварительно определенного объема точных знаний, которые послужили бы отправной точкой. Ей вспомнились первые донесения из Франции по поводу так называемых летающих бомб. Это представлялось не более чем дикими слухами, обывательскими сказками о бетонных взлетных полосах, которые якобы строили в глуши лесов. Необходима была устойчивость к любым псевдосенсациям, легковерности не могло быть места. Да, но что, если это была правда? Что, если это и сейчас правда? Тогда уже через день мальчишки внизу будут выкрикивать другие заголовки, а Стелла Роуд, урожденная Гластон, окажется мертва. И если это так, если существовала хотя бы малейшая вероятность, что муж замыслил убить эту женщину, значит, она, Эйлса Бримли, обязана была сделать все от нее зависевшее, чтобы предотвратить убийство. Кроме того, если кто-то и был вправе ожидать от нее помощи, то именно Стелла Гластон: сначала ее дед, а потом и отец были подписчиками «Вестника», а пять лет назад, когда Стелла выходила замуж, мисс Бримли лично черкнула пару строк по этому поводу в колонку новостей. Ежегодно Гластоны присылали ей на Рождество поздравительные открытки. Они вообще могли считаться одними из первых подписчиков газеты…
У окна было холодно, но она не отходила от него, зачарованная смутными фигурами внизу, прихотливой игрой теней в тумане, то сходившихся, то расходившихся в сумрачном свете казавшихся совершенно бесполезными фонарей. Она начала воображать убийцу в виде одной из таких теней в толкотне тротуара с черными отверстиями вместо глаз. От таких мыслей ей самой стало страшно и понадобилась помощь.
Но не от полиции. Слишком рано. Если бы Стелла Роуд могла рассчитывать на полицейских, она уже обратилась бы к ним сама. Почему она этого не сделала? Потому что все еще любила мужа? Из страха быть принятой за умалишенную? Потому что голос инстинкта еще нигде и никогда не считался доказательством? Полиции нужны факты. А фактом в таком деле мог послужить только труп. Неужели нужно дождаться, чтобы дошло до этого?
К кому обратиться за помощью? Она сразу подумала о Лэндсбери, но тот давно уже жил на своей ферме в Родезии. Кто еще был рядом с ней на войне? Филдинг и Джебеди погибли, Стид-Эспри куда-то пропал. Смайли… Интересно, где он сейчас? Джордж Смайли — самый умный, но и самый странный из всех. Ну конечно! Сейчас мисс Бримли припомнились кое-какие детали. Он женился на какой-то невероятно красивой женщине и вернулся к ученым трудам в Оксфорде. Но там он не задержался. Брак, кажется, развалился… Чем же он занимался потом?
Вернувшись за рабочий стол, она взяла том телефонного справочника от «К» до «Т». И уже через десять минут такси везло ее в сторону Слоун-сквер. В руке, плотно затянутой в перчатку, она держала папку с карточкой Стеллы Роуд из своего досье и с перепиской, которую они поддерживали во время проведения летнего конкурса домохозяек. Уже на подъезде к Пиккадилли она вспомнила, что так и оставила окно своего офиса открытым. Но сейчас это ее тревожило меньше всего.
— Кто-то разводит персидских кошек или играет в гольф. А я одержима «Вестником» и его читателями. Вот такая я странная старая дева. Глупо, понимаю. Но так уж обстоят дела. Я не могу обратиться в полицию, пока не предприняла хоть что-то сама, Джордж.
— И все, что ты предприняла, — это примчалась ко мне?
— Выходит, что так.
Она сидела в кабинете дома Джорджа Смайли на Байуотер-стрит. Единственным источником света служила странного вида настольная лампа — нечто похожее на черного паука, глаз которого ярко освещал только поверхность стола и разложенные на ней листы какой-то рукописи.
— Значит, ты ушел из ведомства? — спросила она.
— Да, да, ушел. — Он закивал так энергично, словно хотел еще раз убедить сам себя, что худшее позади, а потом смешал для мисс Бримли виски с содовой. — Я, правда, недолго проработал там после… Оксфорда. Но оказалось, в мирное время все совершенно иначе, — продолжил он.
Мисс Бримли понимающе улыбнулась:
— Могу представить. Теперь у преподавателей больше времени на сплетни и склоки.
Смайли промолчал. Лишь закурил сигарету и уселся напротив нее.
— И люди совсем другие. Нет больше Филдинга, Стида, Джебеди, — заметила она уже как бы мимоходом, доставая из своей огромной сумки письмо Стеллы Роуд. — Вот то, о чем я тебе говорила, Джордж.
Прочитав письмо, он ненадолго поднес листок к свету лампы, и его лицо в это мгновение могло показаться кому-то почти до смешного серьезным. Наблюдая за ним, мисс Бримли даже стало интересно, какое первое впечатление он до сих пор производил на людей, которые знали его не слишком хорошо. Она помнила, что ей он показался одним из самых невзрачных мужчин из всех, кого она когда-либо встречала: низкорослый, рыхлый, в очках с толстыми стеклами и с редеющей шевелюрой — с него, решила она при первой встрече, можно было смело писать портрет холостяка-неудачника, ведущего сидячий образ жизни.
Врожденная непрактичность во всех житейских вопросах сказывалась даже в его одежде — всегда дорогой, но плохо сидевшей. Для портных он был просто подарком, и они грабили его напропалую.
Он отложил письмо на маленький столик с инкрустированной поверхностью, стоявший рядом с ним, и посмотрел на гостью взглядом филина.
