— Пожалуйста, скажи мне, что в этом бумажном пакете бургер с дополнительными огурчиками и без лука, — умоляю я, опускаясь на одно из кресел в первом ряду, бархат которого поглощает мое тело.
— А что такое? Ты проголодалась? — мама отрывает глаза от бумаг и поднимает вверх идеально ухоженные брови.
Я открываю рот, чтобы оправдаться, но она быстро перебивает меня игривой улыбкой.
— Не отрицай это. От тебя пахнет как после концерта «Grateful Dead».
Да, я определенно должна была взять больше салфеток для сушки белья перед тем, как курить.
Совет от профессионала: если у вас запланирован обед с мамой, и вы не хотите пахнуть как скунс, потрите одежду салфетками для сушки белья. Работает безотказно.
— Исправит ли это ситуацию, если я скажу, что у меня сегодня больше нет занятий?
— Нет, — отвечает она резко, протягивая мне пакет с едой. — Твое наказание – дождаться, пока Рейн закончит тренировку по футболу и подвезет тебя домой. А теперь отдай мне ключи.
— Мааам, — стону я, думая о том, что мне придется тащиться на тренировку по футболу.
— Не мамкой мне, — она улыбается, слегка хихикая. — Ты можешь курить дома, где я знаю, что ты в безопасности. Ты же знаешь.
— Да, да, я поняла, — бормочу я, доставая из сумки ключи и бросая их ей, наблюдая, как она ловко их ловит.
Я слишком под кайфом, чтобы спорить с ней, поэтому просто достаю из пакета еду, пока она начинает есть, и спрашиваю, смотрела ли она последнюю серию нашего любимого реалити-шоу.
В конце концов я все-таки интересуюсь, как дела в театре, и тут она начинает свою болтовню. Дело в том, что моя мама начинает болтать без умолку, когда речь заходит о чем-то, что ей нравится.
А я, к сожалению, не овладела способностью моего отца впитывать всю информацию, которая вырывается из ее уст, когда она говорит так быстро. Возможно, это больше связано с тем, что я никогда по-настоящему не понимала и не любила искусство.
То, как люди жаждут метафор. Как они извлекают смысл из повседневного, выделяют эмоции и превращают их в стихи, мазки кистью по холсту или образы персонажей на сцене. Я не вижу мир в оттенках чувств.
Я вижу его в данных. Правилах. Логике. В том, что можно разложить на цифры и процессы, когда точно знаешь, где ты находишься. В уравнениях, которые будут верны, какой бы хаотичной ни была жизнь.
Искусство, с другой стороны, кажется самим хаосом. Никаких границ, никакого контроля – только сырые, непредсказуемые эмоции, выплескивающиеся на холст или в слова. Это беспорядок. И, возможно, поэтому я его не понимаю. Поэтому я так цепляюсь за вещи, которые могу измерить. За вещи, которые могу контролировать.
Потому что противоположное меня пугает.
Несмотря на все это, я, блять, обожаю смотреть на маму, когда она находится в своей стихии.
— Я тебе надоела, или ты отключилась, когда я говорила о «Гамлете» для осеннего шоу?
Ее голос прорезает туман, я моргаю и снова сосредотачиваюсь на улыбке на ее лице. Потускневшие бархатные занавески за ее спиной контрастируют с насыщенным красным цветом ее блузки, но почему-то это смотрится гармонично.
Сэйдж Ван Дорен – сила природы. Не из-за ее богатства или успеха, хотя у нее и того, и другого в избытке. Это нечто большее. В воздухе вокруг нее витает какая-то напряженность. Это дает ей возможность господствовать в любой комнате, в которую она входит, не повышая голоса. Она из тех женщин, которые не оставляют вам выбора, кроме как уважать их.
Люди шепотом говорят о том, что с Сэйдж лучше не связываться, и я верю им. Я видела это.
Но у нее есть и другая сторона, которую люди не знают. Сторона, которая позволяла мне забираться к ней в постель ночь за ночью, когда меня мучили кошмары, пока я не стала слишком взрослой, чтобы признаться, что все еще хочу этого. Сторона, которая наполняет диффузор в моей комнате ароматом клубники, потому что знает, что он пахнет ею, и что-то в нем отгоняет тьму.
Эта двойственность – резкая, практичная, жесткая, но бесконечно нежная с семьей – делает ее одновременно пугающей и утешительной.
Моя мама – та, кем я хочу стать, когда вырасту.
Я пожимаю плечами и улыбаюсь, смущаясь.
— Ты вовсе не надоела мне, мам. А вот Шекспиру не помешало бы немного больше драматизма.
— Как погода, моя огненная девочка? — нежно спрашивает она, прежде чем откусить гамбургер.
Мама задает мне этот вопрос с тех пор, как я себя помню. Это ее способ узнать, как у меня дела, не выпытывая лишнего. Иногда я отвечаю, что солнечно, а иногда – что гроза. Но каждый раз, когда она задает этот вопрос, я знаю, что на самом деле она хочет спросить: «Ты в порядке?».
Это заставляет меня любить ее еще больше, если это вообще возможно. Даже если мне приходится несколько раз врать ей о погоде, одного того, что она спрашивает об этом, уже достаточно.
Я откидываюсь на спинку кресла и рассеянно прослеживаю сложные узоры на подлокотнике.
— Облачно, но по прогнозу обещают солнце.
Видимо, моя фальшивая улыбка не проходит мимо нее, потому что она смотрит на меня так, будто говорит: «Ты врешь».
— Это из-за Джуда? Я знаю, что тебе было немного сложно смириться с его переездом, но если это причиняет тебе такие неудобства, мы можем что-нибудь придумать.
Да, пожалуйста, и спасибо.
Вот что я хочу сказать.
Да, он причиняет мне неудобства. Он заставляет меня хотеть убить его.
Джуд – не только причина, по которой я чуть не провалила экзамен, но и причина, по которой я буду вынуждена смотреть, как потные мужчины бегают по полю, прежде чем я смогу пойти домой.
Но потом я вспоминаю выражение ее лица в тот вечер, когда она спорила с отцом, чтобы забрать Джуда. Чувство вины, желание бороться в ее глазах.
Глупая месть не может лишить ее этого. По крайней мере, пока.
— Нет, мам. Это просто стресс из-за учебы. Джуд… — я замолкаю, вдыхая запах отполированного дерева сцены, подбирая нужные слова. — Все в порядке. С ним никаких проблем.
Я многого не помню с той ночи, только отрывки, как он появился на вечеринке и испортил мне настроение. А потом я проснулась с таким похмельем, что казалось, будто голова разрывается пополам.
Наши отношения не были ужасными, но дело в том, что он был в моей комнате. Рядом с моим ноутбуком. Копался в моих вещах. Вмешивался в мои дела, как нежелательный, любопытный сосед.
Однако то, что она первая заговорила о нем, дало мне возможность сровнять счет между Джудом и мной.
Вы можете мне не верить, но моя мама знает все, а если не знает, то скоро будет знать.
Если кто-то и имеет какой-то компромат на Джуда, то это она.
Секрет за секрет.
Я делаю вдох, стараясь звучать непринужденно, и кладу в рот еще одну картошку.
— Кстати, о нем, можно тебя кое о чем спросить?
Она приподнимает бровь, откладывает бургер и вытирает руки.
— Конечно, можно. Все, что угодно.
Может, это из-за травки, может, из-за любопытства, а может, и то, и другое.
Но вопрос, который я задаю, не тот, который я ожидала услышать из своих уст.
— Почему Истон выбрал тебя, чтобы позаботиться о Джуде?
Ее выражение лица меняется, по нему пробегает нечто нечитаемое. Я вижу, как она напрягается при упоминании его имени, как будто сколько бы лет ни прошло, Синклеры всегда будут для нее больной темой.
Я не знаю всех подробностей того, через что прошла моя мать, но знаю точно, что она сражалась, как ненормальная, чтобы добиться того, что сейчас имеет.
На секунду я даже подумала, что впервые моя мать честно мне не ответит.
Но, верная своему характеру, она говорит:
— Честно говоря, я не знаю, — признается она, заправляя прядь мягких рыжих волос за ухо, прежде чем продолжить. — Между нами долгая и горькая история. Но у Истона не было никого. У него не было семьи, которая была у нас. Большую часть своей жизни он был одинок, и я думаю, он хотел, чтобы Джуд имел шанс вырасти иначе, чем росли мы.
