Читаем без скачивания Что движет солнце и светила - Николай Семченко

Чай из бабкиных трав Люба пила медленно, наслаждаясь его ароматом: казалось, что она сидит на небольшой полянке, окруженной молодыми березками, и вокруг неё ластятся-колышутся ромашки, синюхи, кипрей, и пахнет свежескошенным сеном, медом и чем-то волнующе волшебным, чему и названия-то не подберёшь - может, юностью?

Ничего необычного в этом напитке, казалось, не было - подумаешь, какие-то травки да листики, но уже через несколько дней Люба почувствовала, что и подниматься по утрам ей легче, и бодрее стала, и голова к вечеру не болит, и душа вроде как успокоилась. Но она никак не насмеливалась выполнить бабкин совет насчёт угощения для этой чуды-юды из подполья. Давно бы уж надо и картошки набрать, свеклы-морковки достать - суп не из чего варить, но лезть за овощами она не решалась. А вдруг опять эту самую суседку увидит? Жуть!

Но в тот вечер, возвращаясь с работы, Люба твёрдо для самой себя решила: придёт домой - сразу же откроет подпол, зажжет керосиновую лампу и спустится набрать картошки. Сразу ведра два наберёт, чтобы наподольше хватило. А то уже надоело питаться этой жидкой больничной кашкой да отварным минтаем. Совсем плохо стали кормить больных. Оно и понятно: денег на их содержание давали самый мизер, а врачам, медсёстрам да санитаркам зарплату вообще уже четвёртый месяц задерживали. Если бы не приработок на рынке, то совсем было б тяжело.

Люба всё чаще и чаще ловила себя на мысли, что живёт в такой стране, где жить никогда бы не согласилась, но вот Бог зачем-то её сюда поселил, да ещё сделал так, что если бы она и задумала отсюда уехать, то всё равно ничего бы не вышло: капитала не нажила, путного образования не получила, иностранных языков не знает, ну и кому она там, в прекрасном далеке, нужна? А вот Валечка, дочка, ещё бы, пожалуй, могла устроить свою судьбу. Какие её годы! Всего-то двадцатый год пошёл. Но она нигде не хотела учиться: поступила в техникум, где завалила экзамены за первый же семестр - ни бум-бум в голове; пошла в кулинарное училище, но и там не удержалась: выселили её из общежития, причём, в приказе написали: "За аморальное поведение". А в чём оно заключалось, ни директриса училища, ни комендантша общежития, ни даже однокурсницы объяснить Любе не пожелали, и на все расспросы, потупив глаза, твердили одно: " А это вы у своей дочери спросите".

Валечка, однако, смотрела на мать невинными глазами и застенчиво отвечала: " Не знаю, за что. Может, за то, что два знакомых парня пришли в гости в нашу комнату. Ну, с бутылкой, конечно. Пока они её распивали, я уснула, и что было - не знаю, просыпаюсь: шум, крик, комендантша меня по-всякому обзывает..."

После этого Валечка пошла на курсы секретарей-референтов. Люба, поднатужившись, заплатила за них пятьсот рублей. И не зря, потому что дочка всё-таки получила свидетельство и направление на работу в хорошую торговую фирму. Правда, проработала всего два дня, а на третий пришла к ней какая-то подружка, кажется, её Юлькой зовут, и предложила: "Давай, Валюха, отметим начало твоей трудовой биографии".

Куда и с кем они забурились после ресторана - этого Люба у дочки до сих пор так и не выпытала. Три дня новоиспеченная референтка не появлялась в фирме и её, конечно, уволили.

Юлька, чувствуя свою вину, предложила разнесчастной Валечке не тратить материнские деньги на поднаём комнатки у одинокой старушки, а поселиться вместе с ней в шикарном доме в центре города. Откуда у этой мокрощёлки были средства, чтобы снимать такую дорогую квартиру, это было покрыто мраком тайны. Впрочем, дочка недолго побыла приживалкой. Как-то приезжает на побывку домой и сообщает: " А я, мамочка, кажется, замуж выхожу. Его зовут Юра. Он меня старше на шесть лет, работает охранником в частной фирме, есть квартира, машина и дача. Мы уже вместе живём..."

Люба, как сумасшедшая, помчалась в Хабаровск, чтобы посмотреть на этого Юру с квартирой, машиной и дачей. Приехала, кажется, не вовремя: у молодых как раз гости были, дым коромыслом, музыка гремит, танцы-шманцы, звон бокалов. На Любу никто и внимания не обратил, а Валечка только и сказала: " Чего прискакала? Я же сказала: не приезжать, пока сами не позовём". Но будущий зятёк, к утру протрезвевший, отругал неласковую Валечку, сбегал за пивом, сам сжарил яичницу с ветчиной и, угощая Любу, признался: " Я вашу дочку люблю и никогда не обижу". Однако со свадьбой они что-то не спешили. Валечка нигде не работала, говорила, что без прописки никуда не берут. Но Люба по этому поводу уже не переживала. Главное, считала она, дочка встретила хорошего человека, а всё остальное как-нибудь образуется.

Подходя к дому, Люба заметила: на кухне горит свет. Неужели Санька взломал дверь? А может, уходя на работу, сама забыла выключить электричество? Или воришки залезли, а?

Встревоженная Люба потихоньку открыла калитку и, стараясь не скрипеть снегом, забралась на завалинку, чтобы посмотреть, что делается в кухне. В морозных узорах оконного стекла она нашла небольшую щелочку и с трудом разглядела силуэт женщины. Это была Валечка!

7.

В дверь кто-то постучал. Лариса взглянула на часы: половина десятого утра. По-хорошему уже давно полагалось бодрствовать, крутиться, например, у плиты, как другие добропорядочные семейные женщины. Но они с Александром вставали поздно. Куда торопиться-то? Это другие боятся опоздать на работу, за которую всё равно вовремя не платят. А они - пташки вольные, только раз в неделю обязаны прийти в центр трудоустройства - на отметку.

Как ни хотелось, а пришлось Ларисе выбираться из-под тяжелого ватного одеяла и шлёпать по холодному полу босыми ногами. Александр стука не слышал и спал как ни в чём не бывало.

- Кто там? - спросила Лариса.

- Сто грамм, - ответил мужской голос.

Лариса не поверила своим ушам. Голос был Володин. И эта фраза насчёт ста грамм - тоже его.

- Вовка, ты?

- ...И цветы, - послышалось из-за двери.

- Откуда?

- Оттуда! Только что из автобуса вылез, и сразу - к тебе, - ответил он и снова нетерпеливо стукнул в дверь. - Ну, открой же! Замёрз как цуцик...

Лариса не знала, что и делать. Она ждала и боялась возвращения Цыгана. И дело даже не в тех его шмотках, которые пришлось продать. Уж как-нибудь расквитались бы. Пугало её другое: Володя писал, что спит и видит её своей женой, и что ему очень хочется нормальной, спокойной жизни, и чтобы вокруг их дома вырос большой сад, он специально поедет в Хабаровск, в питомник имени Лукашова, наберёт там самых лучших саженцев, вот только вернётся между прочим, в самый раз: весной! - так сразу и поедет за грушами-яблонями.

- Что, досрочно освободили? - спросила Лариса. Вопрос прозвучал как-то глупо, но что поделаешь: слово - не воробей, вырвалось - не поймаешь.

- Да что ты мне допросы устраиваешь? - Володя разозлился и саданул дверь ногой. - Если меня не жалко, то хоть розы пожалей. Или ты мне не рада?

- Ты сначала всё-таки в родной дом зайди, - сказала она. - Твоя мать хворает...

- У тебя кто-то есть? - догадался Володя. - Отвечай!

- Тебе мать всё расскажет, - вздохнула Лариса. - Прошу тебя по-хорошему: иди домой.

-А что это ты меня гонишь, милая? - тихо спросил Володя, и по этому тихому, с придыханием голосу Лариса поняла: он распсиховался, и, как всякий неуравновешенный человек, может сорваться, не думая о последствиях своих действий. Она хорошо помнила эти внезапные приступы ярости и боялась их.

- Ну, что молчишь? Считаешь, что прошусь к тебе под зонтик? Да у меня ксива есть на поселуху!

Он распалялся всё больше, и Лариса, не зная, как поступить, вдруг вспомнила, что Цыган верит в приметы. Никогда, к примеру, не пойдёт дальше, если дорогу перебежит чёрная кошка или встретится баба с пустым ведром. И она сказала:

- Возвращаться надо под крышу родного дома. Есть такая примета, понял? Я очень рада, что ты вернулся, но сначала иди к матери...

Володя занервничал, завозмущался, но, скорее, уже для приличия, не желая сразу отступать.

- Ну смотри, Лара, если ты восьмёрки кружишь, я тебя замикстурю, сказал Володя. - Понимаешь, о чём базар?

- Понимаю, - ответила она. - Иди. Не томи ты меня...

Ночью выпал снег. Нежный, как гусиный пух, он скрадывал шаги, и Лариса не сразу поняла, что Цыган отошёл от двери. И только когда хлопнула калитка, она облегчённо вздохнула, и, не чуя под собой ног, прошла на кухню, упала на табурет и, загребая на груди ворот наспех накинутой шубейки, заплакала.

По утрам солнце на кухню не попадало, и всё-таки воздух в коридоре будто играл, напитываясь искорками света, долетавшими сюда из большой комнаты. Холодные и ясные ранние лучи пробивались туда через ажурные орнаменты оконной изморози. Ровно и покойно, без суматохи они ложились на давно некрашеный, белесый пол, прикрытый темно-красным паласом, липли к тусклому лаку мебели, застывали равнодушными пятнами на обоях, но мало-помалу, ближе к обеду, наполняли всё вокруг тихой, блаженной лаской. А пока Лариса никак не могла согреться и придти в себя от нежданного-негаданного визита. Очень хотелось курить, но сигареты остались в спальне, где был Александр. Она не хотела, чтобы он увидел её зареванное лицо.