каждый про себя, перекрестились и принялись за еду. И пластинка вновь завертелась.
— Господи, за подстилкой надо будет сходить, — произнесла Топлечка, глядя на меня, только на меня. — В лес. Сегодня после обеда б самое время. Кому только идти со мной, одной неохота. Далеко больно одной-то.
«Ну пойдите вдвоем!» — посоветовала бы Хана, и ни один мускул не дрогнул бы у нее на лице, чтоб не дать повода Топлечке или мне прицепиться, а ведь она издевалась над нами.
— А ты бы, Южек, не пошел со мной? А Туника попасет, — и, видя, что я упрямо молчу, продолжала: — Я бы тебе межи показала. Пойдем, пойдем вместе!
Я сидел как на угольях. Иное дело, когда мы с ней пахали и она вела лошадь, а я удерживал плуг, но сейчас идти с ней в лес, через все село, мимо всех окон — такое мне ничуть не улыбалось.
— Да сухо ведь, чего волноваться, — выдавил наконец я. — И ветки вон голые уже. — Я надеялся внушить ей, что нет особой надобности идти в лес.
Однако она не позволила себя переубедить, да и я не сумел настоять на своем, нечем было отговариваться. И мы продолжали обедать — после супа на стол Топлечка подала картофель, мясо и салат и все полоскала язык своим «господом» и «Южеком».
— Господи, Южек, как ты считаешь, Краснуху можно запрячь?
— Отчего ж нет, — ответил я и принялся объяснять Тунике: — Бычки еще молодые, чтоб их в горы таскать. У них раз пять коленки подогнутся, пока до дому дойдут.
— Господи, правду ты говоришь.
«Господи, золотую правду ты говоришь!» — пропела бы Хана, а Туника не произнесла ни слова, только положила ложку. Зато продолжала Топлечка:
— Господи, Южек, о выпивке-то мы совсем позабыли! Ступай-ка, принеси вина! Того, что в углу стоит. Ключ у меня, на вот тебе, остальное сам знаешь где, висит снаружи, на двери. Налей целый кувшин! Господи, как пить хочется! Тебе тоже, Южек? Господи, господи!
«Господь вас благослови!» — сказала бы Хана, вставая из-за стола и выходя, как это сделала Туника без единого слова.
Это и привело к тому, что перестал я на людях показываться, даже домой больше не ходил. На людях, в селе, я избегал Топлечку, а дома было иначе. Я помогал ей вести хозяйство — она ведь нуждалась в моей помощи.
А в те времена, сразу после, войны, трудно было усидеть дома. И если прежде я любил ходить на разные собрания, где и на девчат можно поглядеть, да и о доме своем позабыть, то теперь, со смертью Топлека, носа никуда не показывал; да и времена стояли такие, будто кругом поганых грибов наелись, никогда в точности не угадать, на чем стоишь. Люди всякое толковали: будто скот забирать будут и землю, а «у тех, кто кое-что имеет, кое-что подкопил», все отнимут, а народ ушлют в Сербию. До того, что монастырские виноградники заберут или баронские земли делить станут, людям особого дела не было. Баронские поля и луга и так испокон веку у бедняков в пользовании находились, а что монахи оскудеют и вовсе опасаться не приходилось — в мире достаточно найдется глупых баб! Иное дело, когда речь шла о твоей земле и о тебе. Штрафела после недавнего скандала рот уже не раскрывал, только лукаво посмеивался, когда его угощали, и намекал, что он-то, дескать, знает, как ему поступать, а люди на своей шкуре скоро почувствуют, что и как — это означало, что не будет так, как бы следовало быть. А все это еще потому говорили, чтоб человека не оставлять в покое, чтоб не сидел он у себя дома, а ходил бы на всякие разные собрания; только там можно было разузнать, как обстоят дела. И вот в ту зиму и состоялось то собрание, на котором Штрафела получил свое — получил сполна и навсегда.
Собрание это устроили в корчме, у Плоя, как повелось в Гомиле с давних, еще мирных пор. Топлечка собралась заранее, до ужина, и, когда я вошел в горницу, спросила:
— Ты пойдешь?
А я столбом стоял посреди комнаты, вздыхал и глядел больше в потолок, чем на часы возле печи.
— К Плою, на собрание… — добавила она, видя, что я онемел.
— Не знаю, — наконец выдавил я, хотя уже знал, как поступлю — скорее всего, пойду: не было мне безразлично, что собираются с нами делать, особенно с нашей землей.
— Я пойду, — сообщила Топлечка и сперва поправила чулок, а потом и вовсе подняла ногу на стул, задрала юбку и принялась — ничуть не стесняясь меня, — подвязывать чулок под коленом. И, только услышав шаги Туники, которая входила в дом, опустила юбку и отвернулась.
— Эх, — вздохнула она с досадой, видимо из-за Туники, а потом, вспомнив о земле, добавила: — Ох, господи, что они там еще придумают с землей-то?
Таким образом, Топлечка пошла первой, а я отправился много позже и даже не стал переодеваться. Когда я пришел к корчме, она была битком набита людьми, и все двери были настежь, хотя вечером похолодало. Я не захотел пробираться вперед и остался с мужиками, вернее, с парнями, сперва на веранде, а потом, когда началась кутерьма со Штрафелой, оказался в сенях, откуда, поднявшись на цыпочки, мог видеть все заполненное клубами дыма и людьми — яблоку было негде упасть — помещение. Сперва, насколько я мог понять и насколько передавали люди, добавляя ко всему свои замечания, речь шла о баронских землях, кто их сможет получить и кому они необходимее, а также кто более всего заслуживает. Затем наступил черед монастырских виноградников, и тут-то впервые упомянули имя Штрафелы — это уже добра не сулило.
— Штрафела, эге, Штрафела, — доносилось отовсюду, но пока все оставалось спокойно: и сзади, на веранде, и в сенях, где было посвободнее, ничего не переменилось. И тут какая-то тетка, не могу сказать, кто точно, визгливым и рыдающим, полным обиды и лютого гнева голосом выкрикнула:
— Да ведь Штрафела — строитель!
Словно этой тетке все было безразлично — будь что будет.
Теперь люди уже не только
