– Мы на месте! – кричит Шона.
Поезд не останавливается, но она выпрыгивает из вагона. Остальные участники следуют за ней – поток пирсингованных, одетых в черное людей, немногим старше меня. Я стою в дверном проеме рядом с Юраем. Поезд движется намного быстрее, чем раньше, но я не должна показывать, что нервничаю, сейчас, перед всеми этими Бесстрашными.
Я прыгаю, сильно ударяясь о землю, и лечу вперед на несколько шагов, прежде чем восстанавливаю равновесие. Мы с Юраем бежим, чтобы догнать Бесстрашных, вместе с другими посвященными. Никто из них не смотрит в мою сторону.
Я осматриваюсь, пока иду. Яма за нами чернеет на фоне облаков, а здания вокруг – мрачные и тихие. Следовательно, мы к северу от моста в заброшенной части города. Мы поворачиваем за угол и расползаемся по Мичиган-авеню. С южной стороны моста, это очень оживленная улица, наполненная людьми, но здесь пешеходы – редкость.
Когда я поднимаю глаза, чтобы осмотреть строения, я понимаю, куда мы идем: в пустое здание Хэнкока, черное, с колоннами и перекрестными балками, самое высокое здание к северу от моста. Но что мы будем там делать? Карабкаться по нему?
Когда мы приближаемся, Бесстрашные начинают бежать, и мы с Юраем несемся, чтобы их догнать. Толкаясь локтями, они прорываются через несколько дверей у основания здания. В одной из них разбито стекло, так что она стала просто аркой. Пробегаю сквозь нее, вместо того чтобы открыть раму, и следую за другими Бесстрашными через мрачный темный лестничный проем. Стекло хрустит у нас под ногами. Я думала, мы побежим наверх, но мы останавливаемся у кабинки лифта.
– Лифты работают? – спрашиваю я Юрая, настолько тихо, насколько это возможно.
– Конечно, работают, – отвечает Зик, моргая. – Думаете, я настолько глуп, чтобы не прийти сюда заранее и не включить запасной генератор?
– Да, – отвечает Юрай. – Именно так я и думаю.
Зик мгновение смотрит на брата, а затем захватывает его шею и трет костяшками пальцев голову. Зик меньше Юрая, но сильнее. Или, по крайней мере, быстрее. Юрай отталкивает его в сторону и высвобождается. Я смеюсь над видом взъерошенных волос Юрая, когда двери лифта открываются. Мы забираемся внутрь, Бесстрашные в одну кабину, посвященные – в другую.
Девушка с бритой головой наступает мне на ногу при входе в кабину и не извиняется. Я поднимаю ногу, морщась, и думаю, не ударить ли ее по голени. Юрай смотрит в зеркало на двери лифта и поправляет волосы.
– Этаж какой? – спрашивает бритоголовая.
– Сотый, – говорю я.
– А тебе-то откуда знать?
– Линн, успокойся, – говорит Юрай. – Будь добрее.
– Ну, просто мы в стоэтажном заброшенном здании с кучкой Бесстрашных, – отвечаю я. – Так трудно догадаться?
Линн не отвечает. Она просто нажимает большим пальцем нужную кнопку. Лифт движется так быстро, что у меня сводит желудок и закладывает уши. Я держусь за перила, наблюдая за номерами этажей.
Двадцатый, тридцатый… Волосы Юрая наконец стали гладкими. Пятидесятый, шестидесятый… мои пальцы дрожат. Девяносто восьмой, девяносто девятый, на сотом лифт останавливается. Я рада, что мы не воспользовались лестницей.
– Интересно, как мы доберемся до крыши здания... – голос Юрая умолкает.
Сильный ветер бьет по лицу, развевая волосы. На потолке сотого этажа зияющая дыра. Зик подставляет алюминиевую лестницу к ее краю и начинает подниматься. Лестница скрипит и качается под его ногами, но он, насвистывая, продолжает лезть. Добравшись до крыши, он поворачивается к проему и держит верх лестницы для следующего человека.
Часть меня думает, не является ли это все самоубийством, замаскированным под игру. Ну, этот вопрос не в первый раз возникает в моей голове после Церемонии Выбора. Лезу наверх, вслед за Юраем. Это чем-то напоминает мне восхождение на колесо обозрения, когда Четыре шел за мной.
Я снова вспоминаю его пальцы на моем бедре, как они не дали мне упасть, и чуть не промахиваюсь мимо перекладины. Глупо.
Кусая губы, я поднимаюсь наверх и оказываюсь на крыше здания Хэнкока. Ветер такой сильный, что кроме него, я ничего не чувствую и не вижу. Приходится опереться на Юрая, чтобы не упасть. Первое, что бросается в глаза, – это болото, широкое и коричневое, оно повсюду, лишенное жизни, прячется за горизонтом. В противоположном направлении город, во многом похожий на болото – своей безжизненностью и неизвестными мне местами.
Юрай показывает на что-то. Стальной кабель шириной с мое запястье прикреплен к одному из полюсов верхушки башни. На земле лежит куча черных плотных веревок, изготовленных из жесткой ткани, достаточно больших, чтобы удержать человека Зик хватает один из канатов и присоединяет его к шкиву, который висит на стальном тросе.
Я прослеживаю путь кабеля над скоплением зданий и вдоль берега озера. Не знаю, где он заканчивается, но уверена: если я не провалюсь, то узнаю. Мы собираемся спускаться на стальном кабеле, держась за черную петлю, с высоты трехсот метров.
– О Боже, – говорит Юрай.
Мне остается только кивнуть. Шона первая, кто лезет в петлю. Она обвязывает свой живот, пока большая часть ее тела не покрывается черной тканью. Затем Зик обвязывает ее плечи, часть спины и бедра ремнем. Он подталкивает ее вместе с петлей к краю здания и начинает обратный отсчет с пяти.
Шона поднимает большой палец вверх, когда он пихает ее вперед в неизвестность. Линн задыхается, когда Шона несется к земле под острым углом вперед головой.
Я проталкиваюсь сквозь людей, чтобы лучше разглядеть, что происходит. Пока я могу ее видеть, Шона в безопасности в петле, а потом она уже слишком далеко, – черное пятнышко над озером.
Участники вопят, машут кулаками и встают в очередь, иногда выталкивая друг друга, чтобы занять место получше. Как-то так получается, что я первая из посвященных в этой очереди. Прямо перед Юраем. Меня от заветной линии отделяет семь человек. Часть меня стонет из-за того, что придется ждать еще семерых. Это странная смесь ужаса и стремления, раннее мне незнакомая.
Следующий участник, парень, который выглядит младше своих лет, с волосами до плеч, завязывает петлю на спине, а не на животе. Он широко расставляет руки, пока Зик толкает его вниз по стальному кабелю.
Кажется, что никто из участников не испуган. Они ведут себя так, будто делали это тысячу раз, может, так оно и есть. Но когда я оглядываюсь, то замечаю, что большинство посвященных выглядят бледными и взволнованными, даже несмотря на то, что оживленно беседуют друг с другом.
Что же происходит между посвящением и самим участием, что превращает панику в восторг? Или людям становится легче прятать свой страх?
