Читаем без скачивания Литература мятежного века - Николай Федь

Михаил Шолохов".3

Комиссия ЦК во главе с кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС Демичевым П.Н. полностью подтвердила (5 июня 1978 г.) факты и концепцию письма Шолохова. И что же? А ничего - письмо спрятали в архив. Вывод таков: "...изображать дело таким образом, что культура русского народа подвергается ныне особой опасности, связывая эту опасность с "особенно яростными атаками как зарубежного, так и внутреннего сионизма", означает определенную передержку по отношению к реальной картине совершающихся в области культуры процессов. Возможно, т. Шолохов оказался в этом плане под каким-то, отнюдь не позитивным, влиянием. Стать на высказанную им точку зрения означало бы создавать представление об имеющемся якобы в стране некоем сионистском политическом течении или направлении, то есть определенной политической оппозиции". Посему: "Разъяснять т. М.А. Шолохову действительное положение дел с развитием культуры в стране и в Российской Федерации, необходимость более глубокого и точного подхода к поставленным им вопросам в высших интересах русского и всего советского народа. Никаких открытых дискуссий по поставленному им особо вопросу о русской культуре не открывать".

Тут мы являемся свидетелями вырождения политики в мелкое политиканство. Ведь, чтобы понять природу социалистической цивилизации, необходимо глубоко разобраться в феномене Шолохова, которого родила революционная эпоха. Именно он бросил яркий луч света на культуру ХХ столетия. Мы с полным правом можем утверждать, что по остроте и глубине социального анализа, по богатству и сложности художественных образов Шолохов далеко превосходит все, что создано в ХХ веке. Никто не обладает такой силой творческой мысли, такой страстностью темперамента и непоколебимой верой в созидательную природу человека. Под его пером оживают гордые и вольнолюбивые люди, поставленные в трагические условия. Но жизнь шолоховских героев - это и его, художника, жизнь. Потому-то всякое явление окружающей действительности, важное событие он измерял "народным аршином", определявшим существо свободы творчества.

Почему художники и мыслители единодушно говорят о животворной, светлой природе искусства? Ведь среди высоких художественных образцов, вошедших в золотой фонд классики, нет, строго говоря, ни одного, в котором безраздельно царили бы радость и безмятежное счастье. Беспокойство, борьба за правду, любовь, преодоление страха, жажда свободы, без которой человек перестает быть самим собой, - вот что характеризует истинное явление искусства. В царстве сытости и бездуховности, равно как и в атмосфере всеобщего страха и безнадежности искусство не процветает. "Истинное искусство только то, которое доставляет высшее наслаждение, - писал в свое время Ф. Шиллер. - А высшее наслаждение - это свобода духа в живой игре всех его сил".

Итак, свобода духа как высшее наслаждение в живой игре всех его сил... До Маркса большинство теоретиков занималось проблемой свободы от стеснения человека извне, и при устранении этой внешней силы (природной, общественной) осуществляется освобождение человека от гнета, давления, притеснения. Тут вспоминается восточная легенда о том, как в спящего человека вползли 14 змей. Долгое время выполнял этот человек требования змей, его действия осуществлялись не на основе внутренних побуждений, а под нажимом, и все его существо оказалось в рабском повиновении. Но когда змеи уползли прочь и он неожиданно вновь стал свободен, его радость была безгранична. Между тем бедняга не знал, что теперь делать со своей свободой. Ведь за это время он постепенно лишился всех своих желаний, стремлений и страстей, а вместе с ними незаметно для него исчезла его человеческая сущность... Свобода от природного, либо от общественного давления - не что иное, как "свобода от чего", поскольку она не обладает собственным активным содержанием. Другой подход - это "свобода к чему", когда человек, освобожденный от всех внешних давлений и ограничений, фактически осуществляет освобожденную жизнь. Это свобода проявления внутренних потребностей человеческой сущности, в том числе свобода духа, как ее понимал Ф. Шиллер.

Понятие "свобода" гораздо шире и отношения человека к смерти. Бенедикт Спиноза писал: "Человек свободный ни о чем так мало не думает, как о смерти, и его мудрость состоит в размышлении не о смерти, а о жизни". Стало быть, подлинная свобода не означает простое освобождение от давления со стороны внешних сил, а должна иметь значение расцвета потенциальных сил, скрытых в глубине человеческого существа.

Историческая необходимость неотделима от целесообразной сознательной деятельности, основанной на свободной воле. Хотя люди и являются деятельными существами, однако они не в состоянии нарушить ту закономерность, какой обладает историческая необходимость. То, что называется свободой художественного творчества, вовсе не есть ни абсолютной, ни безусловной свободой, ибо она относительна, опосредована необходимостью.

Свобода творчества - как она осознается в наше время?.. Размышляя над великим творением Шолохова "Тихий Дон" народный художник СССР Виктор Иванов писал в конце 2001 года: ""Тихий Дон" является произведением эпохальным, вершинным в нашей и мировой литературе. Это ступень возвышения даже над "Войной и миром" Льва Толстого. Шолохов оказался еще ближе к земле-матери, к культуре, которая выражает народное отношение к жизни и смерти, труду и семье, любви и свободе, к Родине. Он стал ее выразителем. Истинная культура народа (я говорю не о цивилизации) даже до наших великих классиков прошлого - в их барские жилища, где говорили нередко на чужом, французском языке, - доходила медленно, часто ослабленная и искаженная. Классики с большим трудом пробивались к этому живому источнику творчества - народной культуре. Шолохову не надо было пробиваться. Он был там, где она рождалась. В "Тихом Доне" Шолохова с обжигающей правдой реализма выразил трагедию народную и духовную красоту человека.

Шолохов дает нам урок твердости в отстаивании свободы творчества и говорит, какая свобода нужна художнику и для чего. По Шолохову, свобода творчества заключается в обретении несвободы от нравственных устремлений народа. Без такой несвободы творчество, становится опустошенным, бессильным и в конечном итоге просто никому не нужным".4

***

При исследовании любого явления важно придерживаться исторического взгляда, негоже сглаживать противоречия, а равно упрощать ход закономерного развития, богатого внутренними коллизиями с их переливами и оттенками. Русская литература - явление многогранное, диалектически сложное. Но общий итог ее развития замечательный - она завоевала мировое признание, достигла больших художественных высот. И это в условиях внутреннего раскола и отчетливо проявившихся тенденций нивелировки национального, размывание народного в угоду космополитическому. То, что происходило в первые послеоктябрьские годы, с новой силой заявило о себе в послевоенный период. И чем отчетливее появлялись непримиримые тенденции - русская и, скажем так, инородческая - чем дружнее голосили официальные философы и историки со своих насестов о "полном слиянии наций", о приоритете общенационально, об "ускоренное развитии" культур, о "единой общности советский народ".

В эпицентре накаляющегося противостояния снова оказалась русская культура. О непримиримости борьбы свидетельствует и то, что она не прекращалась даже в самые критические моменты отечественной истории... Шла война. Россия теряла миллионы жизней, исходил кровью на фронтах цвет нации, а в глубоком тылу инородцы-космополиты разглагольствовали о реакционной сущности русского патриотизма, о приоритете общечеловеческих ценностей над национальными, о русском шовинизме. В этой связи весьма любопытно письмо (март-май 1943 года) Александра Фадеева к Всеволоду Вишневскому: "У нас закончилось на днях совещание, специально посвященное работе писателей на фронте. Один из наиболее острых вопросов не только на нашем совещании, а и на пленуме оргкомитета художников и на совещании композиторов по вопросам песни был вопрос о сущности советского патриотизма, взятый в национальном разрезе... Мне кажется, что Эренбург не вполне, однако, понимает все значение национального вопроса в области культуры и искусства и, сам того не замечая, противопоставляет всечеловеческое значение подлинной культуры ее национальным корням".

Конечно, Фадееву, Федину и другим в тогда могло "казаться", что Эренбург "не вполне понимает" и прочее. Шолохову уже в ту пору так "не казалось" - в начале войны он в полную меру испытывал мощь космополитической длани Эренбурга. "Лохматый Илья" (Ленин) знал, что хотел, распространяя слухи о якобы готовящемся переходе Шолохова на сторону немцев.

В этом плане вызывает интерес и дневниковая запись Корнея Чуковского от 18 июня 1953 года: "Сегодня был у Федина... Заговорили об Эренбурге. "Я, - говорит он, - был в Кремле на приеме в честь окончания войны. Встал Сталин и произнес свой знаменитый тост за русский народ, и Эренбург вдруг заплакал. Что-то показалось ему в этом обидное". По словам Федина, один из литераторов в кулуарах Союза назвал Эренбурга патриархом космополитов".5