Юного императора интересовала только опера, которую его наставники считали бесполезным развлечением: «удовольствием исключительно для чувств». Он не обращал на них внимания и часто даже играл в представлениях как актер. В такие вечера он наносил на лицо грим и лицедействовал перед матерью, которая никак не мешала его увлечению. Завидными вокальными данными Тунчжи не отличался, поэтому старался исполнять роли, требующие знания боевых искусств. Однажды он исполнял роль генерала и по ходу действия поклонился евнуху, игравшему императора. Этот евнух торопливо рухнул на колени, на что Тунчжи закричал: «Что ты делаешь?! Нельзя было так поступать, раз уж ты выступаешь в роли императора!» Цыси не удержалась от смеха. Император к тому же питал большую страсть к маньчжурским танцам и охотно исполнял их перед своей матерью.
Можно упомянуть и другие его увлечения. Когда император находился еще в раннем подростковом возрасте, императорский наставник Вэн обратил внимание на то, как тот «хихикает и дурачится» со своими товарищами по учебе. Однажды он никак не мог сдержать смех, который у него вызвал отрезок обычнейшего текста, что чрезвычайно озадачило наставника. «Вот уж невероятно!» – читаем мы в его дневнике. И это фактически были те редкие моменты, когда его величество внешне проявлял хоть какую-то активность; обычно он выглядел опустошенным и неспособным выбраться из состояния апатии. Однажды Тунчжи признался в том, что не спал несколько ночей. После этого он запретил своим учителям спрашивать у него о причине бессонницы, а также строго предупредил их не говорить об этом ни слова его матери или императрице Чжэнь. Доведенный до предела терпения императорский наставник Вэн даже кричал на своего августейшего подопечного, но чаще доверял свои страдания собственному дневнику: «Что же нам делать?! Что делать?!»
В подростковом возрасте император познал радости физической близости с женщиной. Человеком, познакомившим императора с таким новым для него развлечением, называют симпатичного молодого придворного ученого по имени Ван Цинци, к которому Тунчжи привязался и относился как к приятелю по учебе. Вместе они сбегали из Запретного города, чтобы посетить проституток, как женщин, так и мужчин, в зависимости от сиюминутного желания.
Пока император прожигал дни своего буйного отрочества, при дворе шла подготовка к его обручению. Процесс отбора его гарема длился без малого три года с перерывом на проведение казни Крошки Аня и на ожидание, когда пройдет недуг Цыси. К началу 1872 года перед его шестнадцатым днем рождения спутниц жизни подобрали для него – сделали это две вдовствующие императрицы при его непосредственном участии. Церемонию обручения назначили на конец года. Из сотен подходящих по всем параметрам девушек будущей императрицей выбрали девушку из рода Алютэ.
Эта девушка подросткового возраста, монголка по национальности, с всеобщего согласия семей правящей верхушки Китая была избрана в качестве супруги императора и признана образцовой дамой. Ее отец Чунци стал единственным монголом, прошедшим императорские испытания на соискание государственной должности высшей категории, абсолютным приверженцем конфуцианских ценностей, которые он прочно привил своей юной дочери. Она беспрекословно подчинялась отцу, и можно было рассчитывать на то, что эта девушка будет в равной степени слушаться своего мужа. Владеющая безупречными манерами и очень красивая, она к тому же бегло ориентировалась в классических текстах, которым ее лично обучал отец. Императрице Чжэнь она пришлась по душе. И самому императору Тунчжи тоже. Желанием спать с ней он не горел и рассчитывал на то, что к его отсутствию в постели она отнесется без ропота недовольства.
Цыси, однако, не могла избавиться от сомнений. Дед Алютэ по материнской линии великий князь Чжэн числился одним из восьми членов Совета регентов, сформированного ее покойным мужем, и ему после дворцового переворота было приказано покончить с собой. Тогда Цыси послала ему длинный белый шелковый шарф, на котором он удавился. Сушунь, ненавидевший ее всеми фибрами души, которого она приказала обезглавить, приходился Алютэ двоюродным дедом. Детство Алютэ пришлось на время семейной катастрофы, тогда семейный дом ее матери – знаменитую в Пекине изящную усадьбу – конфисковали в пользу государства в соответствии с уголовным кодексом, а родственников мужского пола отстранили от государственной службы. За безупречным поведением Алютэ Цыси не удавалось определить истинных чувств невестки, а потому она назвала другого кандидата – девушку по имени Фэнсю, приведя в качестве аргумента то, что ей понравилась ее сообразительность. Однако в конечном счете Цыси уступила просьбам сына и приняла его выбор: такова была ее любовь к нему. Императрице хотелось верить деве Алютэ и рассчитывать на то, что отец не вложил в ее рассудок неподходящие мысли. По завершении дела Цыси распорядилась вернуть конфискованную усадьбу родственникам Алютэ по материнской линии и восстановить в прежнем звании потомков мужского пола.
Свадебную церемонию провели в соответствии с прецедентом, предложенным императором Канси 200 лет назад, в 1665 году, то есть в последний раз, когда правивший монарх женился на девушке, выбранной в качестве императрицы. (Императрица Чжэнь выходила замуж совсем не в качестве императрицы; ее назначили императрицей, когда она уже находилась на службе при дворе.) Несмотря на то что это мероприятие назвали «великой свадьбой» (дахунь), торжественных церемоний и празднеств в масштабе страны проводить не стали. Оно касалось исключительно императорского двора. По всему Запретному городу вывесили яркие цветные шелковые полотнища с огромными иероглифами, означавшими «двойное счастье» – си. Точно такие же полотнища шелка вывесили на особняке невесты, в частности на вершине красных опор по бокам ворот. От него до Запретного города выбрали путь протяженностью в несколько километров, который предстояло преодолеть невесте. Пыльные, разъезженные улицы привели в порядок и присыпали желтой почвой, как требовалось для прохождения августейшей процессии.
Каждое утро на протяжении недели до свадьбы по этому пути носильщики в красных кафтанах с белыми пятнами проносили приданое невесты к ее новому дому: огромные сундуки, нефритовые тарелки, практичные подставки под ванны из крепкого дерева и затейливые для ценителей произведения искусства. Предметы помельче выставляли на обозрение на покрытых желтой тканью столах, закрепив их полосками желто-красного шелка. Чтобы поймать хотя бы отблеск такой выставки убранства императорского дома, жители Пекина на рассвете выходили на пути следования носильщиков и выстраивались по сторонам улиц. В этом состояло их единственное участие в событии. Однажды утром, когда предстояло перенести предметы особой ценности, ради безопасности процессия вышла до рассвета, чтобы обойтись без зевак. После тщетного ожидания толпа с ворчаньем начала расходиться. Разочарование ждало еще и тех, кто надеялся поглазеть на репетицию носильщиков паланкина невесты. Поскольку эти носильщики должны были нести паланкин совершенно ровно и сменять друг друга быстро без потряхивания, они тренировались носить вазу, наполненную водой и поставленную внутрь носилок. Однако по какой-то причине этот паланкин в объявленное время ни разу не вынесли.
