Есть в этой сцене что-то провидческое — Константину предстояло пережить еще немало скитаний, в скитаниях он и умер.
Пока же, приехав в Петербург, Константин Павлович, по воспоминаниям сильно недолюбливавшей его императорской фрейлины графини Р.С. Эдлинг, «только и твердил, что об ужасе, который ему внушало приближение Наполеона, и повторял всякому встречному, что надо просить мира и добиться его во что бы то ни стало. Он одинаково боялся и неприятеля, и своего народа и, ввиду общего напряжения умов, вообразил, что вспыхнет восстание в пользу императрицы Елизаветы. Питая постоянное отвращение к невестке своей, тут он вдруг переменился и начал оказывать ей всякое внимание, на которое эта возвышенная душа отвечала лишь улыбкою сожаления»{226}.
Графиня Эдлинг обвиняла Константина в трусости, замечая, что «в виду опасности» он терялся так, что его «можно было принять за виновного или умоповрежденного»{227}. Графиня судит предвзято, на поле боя она не бывала, мы же знаем, что во многих сражениях цесаревич проявлял и отвагу, и проницательность хорошего военного тактика. Тем не менее утратить мужество в решительную минуту великий князь тоже мог, это тоже было в его характере, и нам еще предстоит убедиться в этом. Посему в роковых для русского народа событиях 1812 года цесаревич не принимал участия. Он присоединился к войскам лишь тогда, когда началось отступление французской армии и победа России в войне стала делом решенным. Как утверждает графиня Эдлинг, до своего выезда в армию Константин находился в Твери у великой княгини Екатерины Павловны. Этому, однако, противоречат камер-фурьерские журналы, в которых отъезд Константина из Петербурга в эти месяцы не зафиксирован — вероятнее всего, великий князь провел их в столице{228}. Тверь же он посетил еще до войны, зимой 1811 года, пробыв там всего десять дней{229}.
1812-й, 1813-й, 1814-й
В день Рождества Христова 1812 года Александр издал знаменитый манифест об окончании Отечественной войны и изгнании захватчиков из российских пределов: «Объявленное нами при открытии войны сей свыше меры исполнилось: уже нет ни единого врага на лице земли нашей, или лучше сказать, все они здесь очутились, но как? — мертвые, раненые и пленные! Сам гордый завоеватель и предводитель их едва с главнейшими чиновниками своими отселе ускакать мог, растеряв все свое воинство и все привезенные с собою пушки»{230}.
Дальше можно было не воевать, отправиться на зимние квартиры, сбросить с плеч увесистые ранцы, отдохнуть и, наконец, согреться. На таком сценарии особенно настаивал Кутузов — он считал задачу исполненной, войну оконченной и за пределы России идти не хотел. Константин совершенно разделял мнение главнокомандующего и желал мира{231}. Александр не сомневался в необходимости продолжить военные действия. Он понимал, что остановиться на русской границе, прекратить преследование Наполеона значит лишь затянуть войну. Поражение в России только раззадорило французского императора, и это было очевидно — не успев закончить одну кампанию, Наполеон уже готовился к новой и собирал войска. Александр не знал этого доподлинно, но был в этом убежден. А потому освобождение Европы от власти Наполеона должно было стать полным. И освободителем Европы будет он, русский православный император.
Константин Павлович нагнал армию 16 (28) декабря. Это было уже в Вильне. Не успев явиться перед русскими войсками, цесаревич — по язвительному определению Николая Тургенева, «закоренелый капрал» — немедленно доказал, что не слишком изменился за месяцы, проведенные вдали от армии. Как известно, зима 1812 года выдалась необычайно морозной. «Воины, встреченные императором и великим князем на границе, были одеты и обуты так, как того требовали длинные утомительные переходы и суровость времени года. Учитывая особенности службы и климата, именно так их и следовало бы одевать всегда; их форма должна до некоторой степени походить на одежду крестьян. Смотря на проходивший мимо гвардейский Егерский полк, покрывший себя славой во время кампании, великий князь Константин был оскорблен видом этих солдат; особенно его покоробила, кажется, их грубая и неуклюжая обувь. Он был также недоволен нестройностью рядов и не мог удержаться от негодующего восклицания: “Эти люди только и умеют, что сражаться!”»{232}.
1 (13) января 1813 года, отслужив молебен, русские войска во главе с Кутузовым и Александром перешли Неман, а спустя десять месяцев, после победы русских при Лейпциге, Наполеон отступил за Рейн. Ровно через год «первого генваря мы перешли парадом Рейн в Базеле, и громогласное “ура!”, произнесенное войсками на мосту, ведущему через реку сию, возвестило, что мы наконец вступили во Францию, цель нашего похода, где в сердце владычества Наполеона должно было нанести ему последний удар»{233}.
Миг торжества настал — на этот раз не без участия Константина. Он отважно сражался и в августе 1813 года под Дрезденом, и в Битве народов под Лейпцигом получил золотую шпагу «За храбрость» и орден Святого Георгия 2-й степени, смело и умно руководил своими войсками в сражении под деревней Фер-Шампенуаз. Конногвардейский и лейб-драгунский полки под командованием цесаревича произвели блестящую атаку, отбили у неприятеля шесть пушек, а кавалергарды и уланы — семнадцать{234}. Историки признали эту атаку одной из самых замечательных в истории Наполеоновских войн.
Позднее, когда петербургские купцы и дворянство пожелали дать в честь приехавшего в столицу Константина бал, великий князь отказался, пожелав, чтобы собранные на бал средства были отданы на лечение русских солдат, раненных в сражении при Фер-Шампенуаз и взятии Парижа. Государь «в ознаменование благоразумных распоряжений и отличного мужества», явленного его высочеством в сражении при Фер-Шампенуаз, всемилостивейше пожаловал Константину «золотой палаш, алмазами украшенный, с надписью времени и места, на коем происходило оное сражение»{235}.
ПАРИЖ, ПАРИЖ!
Русские и союзные войска продолжали двигаться к Парижу, занимая деревню за деревней. Насмотревшись на пышное довольство немецких селян, с изумлением наблюдали российские офицеры бедность и неопрятность, царствовавшие во французских деревушках, — не о том толковали им с детства их веселые гувернеры, не так расписывали богатую, радушную и приветливую Францию. Но Франция радушия не проявляла, жители деревень были истерзаны и опустошены революцией и желали только облегчения своей участи — неважно, из чьих рук. А потому на призыв Наполеона восстать и теснить противников откликались вяло, ничего похожего на партизанское движение здесь не было и в помине.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
