— Храни тебя Бог, Лёвушка.
— Счастливо.
Он повернулся и широкими уверенными шагами стал удаляться по коридору, а Маришка, сжавшись в комок, вдруг подумала, что она его видит в последний раз.
* * *
Самолёт всё быстрее и быстрее разгонялся по взлётной полосе, и Льву казалось, что это он бежит по ровной заасфальтированной дороге, широко раскинув в стороны руки, подставляя лицо порывам шального встречного ветра. Почему-то в такие моменты он видел себя вихрастым мальчишкой, в старых залатанных джинсах и расстёгнутой клетчатой рубашонке. Глупо, конечно, как-то по-детски, но эта картинка представлялась ему всегда, с тех самых пор, когда он впервые поднялся над землёй.
Оторвавшись, самолёт стал набирать высоту; пассажиры, вжавшись в кресла, с застывшими от страха полуулыбками искоса наблюдали за поведением остальных, готовые каждую секунду удариться в панику.
«Господи ты, Боже мой! — подумал Лев, наблюдая за безрадостной картиной салона, погрузившегося в минутный выжидательный транс, — если уж написано на роду утонуть, то упасть с неба тебе не грозит. Это всё наше дорогое телевидение: информационные программы стали напоминать сериалы фильмов ужасов. Самолёты разбиваются, корабли тонут, поезда сходят с рельсов, да если каждую катастрофу на себя примерять — в два счёта в дурдом угодить можно».
Как и положено мужчине на отдыхе, первым делом Вороновский ослабил ненавистную шейную удавку, именуемую галстуком. Нащупав верхнюю пуговицу рубашки, он с трудом расстегнул её — до того твёрдой и неподдающейся была петля нового накрахмаленного воротника.
— Ещё десять минут, и общество лишится одного из своих ценных работников, — потихоньку буркнул он и, решительно сняв галстук совсем, свернул его и убрал в сумку. Почувствовав, что дышать стало легче и что самолёт, набрав высоту, выровнял положение, он впервые улыбнулся и посмотрел в иллюминатор.
Было солнечно и тепло, внизу отлично просматривался ландшафт местности. Картина напоминала архитектурный макет в миниатюре: игрушечные домики с разноцветными крышами были почти вплотную приклеены один к другому; зелёная, коротко стриженная поверхность равнины была рассечена на множество крошечных участочков, сверху напоминавших заплатки на детских вещах. Крошечное озеро, отсвечивающее на солнце, словно зеркальце, было похоже на каплю воды, по неаккуратности пролитую из чашки на изумрудное сукно стола. Всё было таким ненастоящим, крохотным, будто поделки на выставке миниатюр.
Несмотря на огромную высоту, смотреть на всё это было совсем не страшно, даже забавно, особенно здорово стало тогда, когда воздушная вата белоснежного облака закрыла панораму земли. Облако было под самолётом, под самым иллюминатором. Вороновскому пришла смешная мысль, что если бы он смог высунуть руку, то, пожалуй, дотянулся бы и отхватил на память небольшой кусочек. Облако было не таким, каким оно видится с земли. Оно не было плоским, наоборот, поверхность его, мягкая и густая, напоминала оторванные куски сахарной ваты, громоздящиеся в беспорядке друг на друге. Вязкие толстые клоки казались одновременно густыми, но очень неплотными, и Вороновский подумал, что пройтись по такому коврику он бы не рискнул.
Всё! Тринадцать часов свободы, тринадцать часов он будет принадлежать только себе самому. Лев, потянувшись и хрустнув суставами, с удовольствием вытянулся в мягком кресле и подумал о том, что время, проведённое в полёте, — только его. Внизу, на земле, было вечно некогда. Некогда подумать и помечтать, всегда дела, дела, бесконечная карусель событий, проблем, а здесь, в невольном положении оторванности ото всех и от всего, он мог безо всякой суеты насладиться одиночеством. Да, наверное, на земле ему просто недоставало немножечко одиночества, только и всего, совсем чуть-чуть, самую капельку одиночества.
Расслабившись, он прикрыл глаза, но прошло не более минуты — и беспокойная соседка слева, наклоняясь к его креслу, негромко проговорила:
— Как вы думаете, мы долетим?
— Непременно, — вежливо ответил Вороновский, с трудом разъединяя начинающие слипаться веки.
— Я так боюсь самолётов, так боюсь, что просто душа в пятки уходит. Вот. — Она расстегнула сумочку, которая оказалась сверху донизу забитой всяко-разными лекарственными препаратами. — Без неё я как без рук. Каждый раз лечу и думаю, что разобьюсь, — с придыханием произнесла она, и на глазах её появились опасные признаки мокроты.
«Только этого мне не хватало!» — с замиранием сердца подумал Лев. Тринадцать часов сидеть в запертом помещении бок о бок с экзальтированной трясущейся особой и слушать её истеричные причитания — удовольствие, честно скажем, ниже среднего.
Наплевав на все приличия и на возможность показаться невежливым, он скрестил руки на груди, засунув ладони под мышки, и, передёрнув плечами, снова прикрыл глаза. Дав таким образом понять, что продолжать беседу не намерен, Лев устроился поудобнее, пытаясь снова поймать ту волну умиротворённости и спокойствия, которую так некстати перебила трясущаяся пассажирка.
— Знаете, — словно гром среди ясного неба, над самым ухом Вороновского снова прозвучал голосок обеспокоенной дамы, — если со мной что-то случится в полёте, мама не переживёт! — И она вновь шмыгнула носом, собираясь зареветь. — Мы развелись с мужем ещё два года назад, когда Альбиночке было всего четыре. Это был ужасный человек, поверьте мне, он никогда не мог понять загадочной женской души. Ах, эта грубость, несдержанность и мужской эгоизм! У него никогда не находилось лишней минуты для духовного общения, он понимал только работу.
Вороновский подумал, что, пожалуй, ему тоже было бы сложно с такой женой выкраивать время для подобного общения. Ему даже пришла мысль, что этот жестокий заработавшийся тиран ему чем-то симпатичен, по крайней мере понять его было несложно. Стараясь не слушать назойливой трескотни этой сороки, он попытался поглубже втянуть голову в плечи, прикрывшись воротником пиджака; боясь, что сосед не расслышит её слов, заботливая дама увеличила громкость, так что её стало слышно в середине салона, и придвинулась ближе к креслу Льва.
— Это непереносимо сложно, когда круг общения — только маленький ребёнок и пустые стены; вам, мужчинам, этого не понять, как и не понять того, какую жертву приносит женщина, полностью отдавая себя семье.
Видимо, женщине собеседник не требовался, она нашла объект, который на ближайшие несколько часов не мог ускользнуть от её пристального внимания, и отрывалась на нём по полной программе за весь мужской род, вместе взятый, и за свои несколько лет несчастья.
