Читаем без скачивания Тайна Черного моря - Игорь Гречин

А страсть коллекционировать емкости из-под пива родилась много лет назад. Кажется, в пятьдесят четвертом, за два года до очередной арабо-израильской войны.

О готовящемcя покушении знали все, но никто не ждал, что на крыше дворца может оказаться снайпер. А снайпер там был. И снайпер превосходный – с восьмисот метров из плевенькой МВшки, против солнца, сквозь тучу пыли, поднятую подъезжающим помпезным кортежем из шести черных «мерсов», он засадил пулю аккурат в сердце Азлану[24].

К счастью, Азлан остался жив – он проник во дворец тайно, без всякой помпы, в окружении лишь трех охранников.

Остался жив и Иван Князев, который был загримирован под Азлана и торжественно двигался на заднем сиденье «мерса»-кабриолета к «собственной» резиденции. Жизнь ему спасла вот эта самая двенадцатиунцевая банка из-под «Континентал Кан», что сейчас занимает почетное место на самой вершине коллекции – сплющенная, поцарапанная, с ровной дырочкой на боку.

В богатом, но тяжелом халате, при чалме и наклеенной длиннющей бороде Князев изнывал от жары, потел, чесался, шепотом проклинал дурацкий маскарад, плохо работающий кондиционер «мерса» и перестраховщиков из Восточного отдела… и поднимал настроение лишь глотком прохладного пивка. Хлебнет украдкой из баночки – и снова спрячет в складки одежды (пива госдеятелям Малазии не полагалось), поближе к сердцу, ловя на себе завистливые взгляды охранников из кортежа… И никто не ждал, что на крыше дворца может оказаться снайпер.

Пуля в медной оболочке на исходе восьмисотого метра своего смертоносного полета уже потеряла начальную скорость, но убойной силы вполне хватило бы, чтобы зацепить сердце жертвы. Хватило бы – если б на её пути не оказалась на две трети пустая жестянка из-под «Континентал Кан», спрятанная в складках тяжелого халата. Небольшая гематома «на два часа» от левого соска лжепомощника госсекретаря – вот и весь результат этого покушения.

Генерал с трудом оторвал взор от покореженной банки.

Спустя пять лет то же пиво чуть не погубило Ивана Князева. Попался он глупо. Впрочем, не по своей вине – командование и предположить не могло, что оппортунисты осмелятся на открытую акцию.

Бомбы, которыми чуть ли не под самую крышу был начинен Муданчжанский пивзавод в Китае, Иван в последний момент, конечно, обезвредил, но – ценой собственной свободы. Связанного, избитого, оглушенного Князева оппортунисты бросили в работающий наполнитель, откуда по бутылкам разливалось темное «Чжиньгпхоу Хуахе»: пленный, конечно, помрет в муках, захлебнувшись пивом, но ведь далеко не сразу!

Потом, уже в Москве, Князев, который восемь часов дожидался верных правительству отрядов, с головой погруженный в бурлящее пиво и глотая мизерные порции воздуха через открывающуюся на две с половиной секунды заслонку между баком наполнителя и наполняемыми бутылками, доверительно признался генералу Семену:

– Это было так же весело, как фиги крутить сломанными пальцами… – Потом вдруг хитро ухмыльнулся: – Но ещё сложнее было удержаться и не насосаться этим пивом до полного изумления!

Вот с тех пор Иван и стал безнадежно суеверным – как, впрочем, любой агент, ходящий по лезвию бритвы. Иван свято уверовал, что между ним и пивом есть некая мистическая связь. И занялся коллекционированием пивных аксессуаров. Сублимация, не иначе…

Семен тряхнул головой. Прочь дряхлые воспоминания. Надо раскачивать Ваньку на пиве, а потом неожиданно выстрелить.

Он посмотрел чуть ниже продырявленной жестянки «Континентал Кан». И для затравки ткнул пальцем в розовую, восьмидесятых годов, с намалеванным бравым глуповатым морячком Джонни банку «Харпа»:

– О, эту узнаю. Ради этой банки ты пустил ко дну яхту некогда знаменитого газетного магната.

Князев от удовольствия гортанно рассмеялся, вспоминая былое:

– А какой шум-то тогда поднялся! Никто не мог врубиться – как, за что, почему. Версии, версии, версии… – Он аккуратно водрузил подаренную Семеном банку на вершину жестяного домика. Отошел на шаг, полюбовался. – Да, баночка та стоила мне определенных усилий. Но ты не туда смотри, ты сюда смотри. Про раскопки в Шумере читал?

Генерал, на всякий случай изображая почтение, перевел взгляд и проникся не понарошку, всерьез.

На навесной полочке, под стеклом, на фоне фиолетового бархата стояла древняя тримфора[25]. Лакированные обнаженные (то ли ассирийские, то ли месопотамские – Семен не разбирался) атлеты, высоко неся свои завитые бороды-лопаты, соревновались в беге по диаметру сосуда.

– Пива выпили, а сортир один на всех.

– Ни фига, – возразил Князев. – Это они бегут благодарить свою богиню, Нинкаси, что пиво впрок пошло.

Потом прищурился на старинную посудину и восторженно прошептал:

– Она запечатана. К сожалению, распечатывать особого смысла нет. Не вино ведь, пиво. Давно прокисло.

– Надеюсь, когда ты за ней охотился, никто не пострадал, – по-доброму улыбнулся в усы генерал.

– Опять той старой историей пенять мне начинаешь?

Помолодевший Князев, доверив Семену созерцать коллекцию, вернулся на веранду и принялся собирать приборы на металлический поднос. По ситуации и по настроению старым друзьям следовало немедленно выпить.

– Да, начинаю! – подхватил генерал, повысив голос так, чтоб его было слышно на веранде. – Надо ж додуматься – из-за сраной пивной пробки чуть операцию не провалил!

В ответ донеслось:

– Но ведь не провалил же! Ведь президент тогда живым не ушел. А крышечка-то, по которой нас засек металлоискатель в аэропорту, была не простая. Там такая шикарная опечатка! За эту крышечку мне в Вологде предлагали три в идеальном состоянии этикетки от «жигулевского» дореволюционного.

«Бирофилист треклятый», – промелькнуло у Семена. Но нельзя злиться. Нельзя.

Генерал взглянул на пять пустых, похожих друг на друга, как две капли пива, бутылок из-под швейцарского «Фалькенброя». Похожих-то похожих, но, как он знал, вся соль была в изнанке этикеток.

– А чего это у тебя пять одинаковых «Фалькенброев» стоит, а? – громко поинтересовался Семен.

– А ты на этикетки взгляни, недотепа! – донесся с веранды веселый, азартный голос друга.

А чего генералу на них глядеть? На них, этикетках этих, печатались игральные карты: если соберешь покерную комбинацию («стрит» там или «флеш-ройаль» какой-нибудь), то тебе премия светит – от десяти тысяч франков, в зависимости от расклада. Не хухры-мухры. В князевской же коллекции стояли бутылки с этикетками «червовый туз», «крестовый туз», «пиковый туз», «джокер» и «бубновый туз».

Семен отвлекся от их созерцания, обернулся на шум за спиной.

Князев с прижимаемым к груди подносом, на котором были и лимончик, и стаканчики, и початая бутылка, появился в дверном проеме. Лучи заходящего солнца очень контрастно выписали на некрашеных половицах человеческий силуэт. Один луч угодил в бутылку и, расколовшись, замигал семафором.

На фоне закатного света вокруг головы Ивана седые коротко стриженные волосы светились, словно ореол. Лица друга Семен не видел, но точно уловил своим многолетним нюхом, что – вот он, вот он, момент. Пора. Сейчас или никогда. Отринул всяческое дружелюбие, глубоко вздохнул и на выдохе тихо произнес, как в спину другу выстрелил:

– Знаешь, Иван, а я, кажется, нашел твоего сына.

Князев поднос не уронил.

Эпизод тринадцатый. Интерлюдия

Короче, ребята, попал я. Была ли наша встреча лишь дурацким совпадением или тут приложили свою потную ручонку некие могущественные силы? Вот уж не знаю. Эх, да что попусту голову ломать – что случилось, то случилось. Попал и попал. Видать, у меня судьба такой… Ладно, чего уж там.

Значит, так: я – Иван Анатольевич Князев, двадцатитрехлетний младший лейтенант, трехсотзоргеист (или, как теперь приказано выражаться, двухмегатонник), ничейный агент спецслужб Советского Союза, мастер, скажу с ложной скромностью, по четырем видам спорта и кандидат по девяти; высокий статный голубоглазый блондин. А сколько женских сердец разбилось о мое каменное сердце, и не сосчитать! И – Эвелина Зигг, двадцать один год, уроженка Польши, сотрудница французской, итальянской, канадской и португальской разведок, а на самом деле – секретная агентесса ЦРУ; высокая, стройная, тогда – коротко стриженная брюнетка. Сколько мужчин обожглись о её ледяную душу!

Ясное дело, в моей жизни были женщины, не будем кокетничать, много женщин – и в курсантские годы, когда с толпой сорвиголов мы бегали в лихие самоволки, и после, когда по долгу службы приходилось трахать жен послов и сенаторов… Но, скажу высокопарно, в моем сердце никогда не поселялось чувство, которое принято называть Любовью. Понимаете, меня, почитай что с пеленок, страна воспитывала, Советский Союз наш нерушимый, и прежде всего я был советским офицером. Поэтому чувство долга перед Родиной для меня всегда стояло выше всех прочих чувств. Так-то.