Читаем без скачивания Грустничное варенье - Елена Вернер

– Давай спустимся? – предложила она, особо не надеясь на успех. Подросток погрустнел и взглянул с укором, как смотрят маленькие дети, когда взрослые не понимают их игр. Продолжая хранить молчание, он подошел к стропилам и проворно, по-обезьяньи слез вниз, хватаясь за перекрытия и балки. Не дожидаясь Лары.

У той спуск занял намного больше времени. Теперь, когда угроза миновала, она заметила и саднящие ладони, и головокружительную высоту, и ветер, пронизывающий высокие пролеты колокольни. Почувствовав под ногами твердь земли, Лара подавила подкатывающую тошноту.

Паренек все еще был здесь. Долговязый, нескладный, он стоял, задрав голову, и с приоткрытым ртом следил за редкими быстрыми облаками. Уголки его мягких, крупных губ недоверчиво вздрагивали, будто кто-то, дергающий за невидимые вязочки, не мог решить: растягивать ли губы к ушам или оставить в покое.

– Лара… – пробормотал он, заметив девушку краем глаза. Она с облегчением кивнула.

– А я Владик, – он широко улыбнулся, мгновенно забыв огорчение. – Мама говорит, мне туда нельзя. Но мне там нравится. Я смотрю, как летают птицы. Я тоже хочу летать, но мама говорит, я не умею. Когда я научусь, тогда, наверное, можно. Я у нее спрошу. Я смотрю на птиц каждый день. Они умеют летать. А ты?

На вид Владику было не меньше двенадцати, а судя по речи – не больше шести лет. Он говорил, неуклюже растягивая гласные и делая между предложениями долгие паузы. Лара, сообразив, в чем дело, легонько вздохнула.

– Нет, Владик, люди летают только во сне. Тебе же снятся сны?

– Космонавты. Они люди, и они летают. И еще летчики. У меня папа летчик, и я буду.

И паренек, распластав в стороны руки с широкими, уже по-мужски крупными ладонями, побежал в сторону домов, изображая самолет и громко жужжа. За ним, как распахнутый плащ, развевался шлейф чистейшего ликования.

Вернувшись к ангару Митяя, Лара снова приметила черноглазую Марину. Та крутилась возле хозяина и Егора, и мужчины были не против. Митяй стрелял глазами по аппетитной фигурке, Егор о чем-то шутил, и тогда Марина заливалась громким сыпучим смехом, вся в алом ореоле. Эта картина Ларе категорически не понравилась. Она едва сдержалась, чтобы не подойти ближе. Но что она могла сказать? Обвинить Арефьева в несерьезном отношении к ремонту? Смешно, в самом деле. «Все здесь взрослые люди, и каждый волен делать, что ему заблагорассудится», – стиснув зубы, решила Лара. Еще никогда либеральный подход к флирту не делал ее более несчастной, чем в эту минуту.

Словно стремясь ее добить, Марина быстро метнула в ее сторону беззастенчивый взгляд и шагнула к Егору, мило воркуя. Он ответил лучезарной улыбкой, той самой, что заставляет любое сердце пропускать удар. Лара сделалась почти нездоровой.

Чувствуя себя забытой и покинутой, она присела на завалинку дома Веры. Окно над ее макушкой тут же с треском распахнулось, и оттуда свесился довольный Владик. Над верхней губой белели сметанные усы, которые он слизывал красным языком:

– Приве-ет!

– Владик, а ну сядь за стол, ешь, – донесся из глубины комнаты Верин голос. Лара поднялась и заглянула в дом из-за трепещущей тюлевой занавески. Тут же заметившая ее Вера подошла ближе.

– Так Владик твой сын? – Лара посмотрела мимо женщины на паренька, за обе щеки уплетающего шанежки. Вера кивнула.

– Я видела его на колокольне, – Лара умолчала о подробностях. – Это ничего, что он туда залез?

Вера вздохнула:

– Да как «ничего»? Уже замучилась говорить… Первый раз, когда увидела, чуть не околела. А потом привыкла. Он почти каждый день там торчит, вбил себе в голову, что хочет летать. Два года прошу мужиков: не доводите до греха, разберите вы эту чертову колокольню. Кончится все тем, что сама с топором пойду…

Тут Вера внимательно взглянула на Лару, потом на ворота сарая Митяя, и ее узкие губы дрогнули:

– А из-за Маринки не переживай. Это ее обычное состояние.

– Да я и не… – начала Лара, чувствуя, как горят уши.

– Красивая баба, но отчаянная, не знаю, что хуже. Муж у нее в том году умер. С приятелем в Бараново, тут недалеко, напились паленой водки. Нет бы нашего самогончика, родного – так чужую бурду выхлебали, а там кто разберет, как ее гнали, из чего… В общем, траванулся насмерть. Год со свадьбы, ребенку их тогда всего два месяца исполнилось… А жизнь-то идет дальше. Теперь Маринка со Славиком живет, он работает сутки через трое в Канске. Надеется она совсем в город перебраться, да пока тут кукует, ждет то ли Славика, то ли кого позавидней. Так что ты на нее не злись, лучше пожалей.

– А что мне на нее злиться?

Вера хмыкнула.

К завалинке подошел Егор. Пока он пересекал улицу, обходил глубокую лужу, спугнув крикливую упитанную утку, Лара следила за каждым его движением, ощупывала взглядом, словно проверяя, не изменилось ли чего в его облике за эту пару часов. Она могла бы сказать, что испытывают все люди в деревне: Вера, Митяй, Марина и уж тем более Владик не были для нее загадками. Но не Егор. Не различая ни дуновения, ни вспышки вокруг него, она оказывалась совершенно беспомощна и растеряна перед ним. Что он чувствует, о чем думает? Тот ли это человек, что привез ее в Гагавку? Что был с ней неразлучно последние дни, отчитывая, смеясь и ссорясь насмерть… Все эти новые знакомые грубо вторглись в путешествие, нарушили хрупкое равновесие, и Лара мечтала скорее избавиться от них.

Однако Егор принес неутешительные новости. Починить машину оказалось не по силам даже рукастому Митяю, собравшему некогда свой трактор из кучи разрозненного хлама. Точнее, починить он мог, но лишь при наличии запчастей, за которыми придется ехать в город. А добраться до города можно будет только после возвращения Славика – у него единственная машина на ходу в деревне.

– Вот такая сложная схема, – заключил Егор.

– А когда вернется этот Славик?

– Марина говорит, к вечеру. Ты уже знакома с нею?

Самообладания Лары хватило только на то, чтобы выдавить:

– Да.

Чтобы не растравливать душу, она без дальнейших расспросов и бесед вооружилась фотоаппаратом и принялась снимать все подряд. Камера в руках делала ее свидетелем, а не участником, жизнь через объектив не трогала и не задевала.

К вечеру Лара знала Гагавку наизусть. Все здесь было иначе. Лица людей, как и окружающая природа, были суровее, в их чертах сквозила неуступчивость, выживание – даже у Марины, у которой вкрадчивая ласковость вошла в привычку. И Лара не могла точно сказать, то ли это наследие ссыльно-каторжных и золотодобытчиков течет в их крови, то ли сам климат заставляет местных обитателей подстраиваться. Речь у всех была быстрая, четкая, ни московской тягучести, ни оканья – словно вообще без местечкового говора.

Заглядывая поверх заборов, Лара видела кое-где удивительные дворы с сохранившимся деревянным настилом прямо поверх земли, которые так удобно мести и о которых раньше она только читала. Видела крепких женщин с красивыми лицами, которые сами кололи дрова, носили воду, крыли замысловатым матом пастуха, некоторые даже дымили вонючей махоркой. Вера уже успела объяснить ей, что привычка эта – лагерная, не столько ради курения, сколько для отпугивания мошкары.

Завидев Лару с фотоаппаратом, Митяй норовил ухмыльнуться и стать в позу поинтересней, Вера смущалась и отмахивалась, и только Владик вел себя совершенно естественно, не обращая внимания на такие мелочи. Лара поняла, что его голова занята множеством разных дел, он с одинаковым упоением рисовал на вросшем в землю бетонном колодезном кольце рыжим кирпичом, пускал щепки-кораблики в доверху наполненной водой бочке и собирал на огороде жуков в банку керосина. Еще несколько лет назад о такой напасти, как эти полосатые жуки, здесь не слышали, и, по выражению Митяя, «их завезли с Запада, как и всю заразу».

Маринкин ухажер Славик, детина с огромными руками, сплошь испещренными синими, как контурные карты, наколками, приехал уже в сумерках. Договорившись отправиться в город завтра с утра, Митяй и Славик без промедления сели пить в сарае, зазывая к себе Арефьева. Ни у кого не возникло и мысли, что москвичи собрались ночевать в машине. Видя Ларину озадаченность, Вера уговорила пойти спать к ней.

– Постелю вам тут? – женщина проводила ее в дальнюю комнату и кивнула на высокую панцирную койку, заваленную подушками. – Поместитесь вдвоем?

Лара вспыхнула:

– Нет, что ты! Я лучше на полу лягу. Мы… мы не вместе.

– Разве? – отозвалась Вера.

– Да, мы… брат с сестрой. Двоюродные.

– Ах, вон как…

По ее виду было ясно, что она ни на секунду не поверила Лариным словам. Но спорить не стала, вытащила с антресолей свернутый старый матрас, залитый чем-то желтым, и бросила на пол.

– Ты ляжешь тогда на кровати, а на полу уж пускай твой… братец.

Сетка на койке качалась и поскрипывала всю ночь, при каждом Ларином движении, но она все равно хорошо выспалась. Даже комары, умудрившиеся просочиться в избу, не донимали ее – возможно, потому, что перед сном она сбрызнула аэрозолем уши, ведь обычно ее тревожили не укусы, а нудный надоедливый писк. Тело привыкло к дальней, нескончаемой дороге, и неустроенность с каждым днем сносилась легче, так что, едва открыв глаза под крик петухов, Лара уже готова была ехать дальше. И только потом вспомнила Гагавку и вытекшее машинное масло, а значит – вынужденный простой.