— Народ голодает, испытывает затруднения, а он бьет куриные яйца! Совершенно безответственное поведение! — резюмировал Сталин.
— Троцкист! — теребил козлиную бородку Калинин.
Трубочист забросал яйцами Молотова, Ворошилова и Калинина, намеревался бросить помидором в Иосифа Виссарионовича, но Григорий Коровин заслонил вождя грудью.
— Народ любит товарища Сталина, — размазывал по лицу яичный желток Иосиф Виссарионович.
Вера Игнатьевна проснулась и попыталась осмыслить сновидение. Она была, как все талантливые художники, обостренно суеверной. Что бы мог означать этот дурацкий сон? Какая в нем скрыта метафора подсознания? О чем предупреждает подкорка? Ответа из сновидения извлечь не удалось. Сны интересно разгадывают доктор Функ и Трубочист. Но ни тому, ни другому Вера Игнатьевна не решилась бы рассказать, что видела во сне, как Иосифа Виссарионовича забрасывали яйцами и гнилыми помидорами. Просто было бы не очень серьезно говорить о такой чепухе. Трубочиста Мухина уважала, испытывала перед ним чувство застенчивости, легкой влюбленности и преклонения. Трубочист рисовал профессионально и лучше некоторых известных в стране художников. Но где он учился? Не на звезде же Танаит. И почему о нем ничего и никому неизвестно? Может, он из рода князей Мстиславских? Уж очень похож... А дворяне, князья сейчас в могилах, в тюрьмах, в бегах, скрывают свою родословную. И саднила судьба Фроси.
Мухина знала: девушка уже осуждена выездным военным трибуналом и переведена из тюрьмы в концлагерь Гейнемана. Однако не верилось, будто она могла распространять какие-то антисоветские прокламации, прятать пулемет, хранить яд для руководителей города и страны. Невозможно было представить Фроську за пулеметом. Зачем ей это? Вера Игнатьевна надеялась, что невиновность девушки будет установлена, ее освободят. Трудно было перебороть желание как-то исхитриться и увидеть Фросю. В один из вечеров, когда в мастерской было много гостей, Мухина подошла к начальнику исправительно-трудового лагеря:
— Михаил, я хочу попасть в вашу колонию.
— В наше время это не так уж и трудно, — сострил Гейнеман.
— Михаил, я говорю серьезно.
— Если серьезно, то к нам категорически запрещено приходить и журналистам, и фотографам, и художникам.
— Но я намереваюсь набросать эскизы, зарисовки с бойцов вашей охраны, — начала лукавить Вера Игнатьевна.
Гейнеман догадался, что Мухина подсказывает ему, как можно будет оформить разрешение на вход в концлагерь, чтобы встретиться с Фросей. Он не мог отказать Вере Игнатьевне, но опасался за последствия. Рисковать не хотелось даже ради Мухиной. По инструкции Фроську давно надо было отправить этапом на север, в другой лагерь. Он держал ее ради Порошина, своего друга, ждал его возвращения из Челябинска.
— Поговорите, пожалуйста, Вера Игнатьевна, о своем намерении с начальником НКВД. Намекните ему, будто планируете отлить в бронзе и его бюст, в чугуне — его заместителей.
Как ни странно, Придорогин встретил Мухину радушно, выслушал внимательно. Увековечить в бронзе работников НКВД, охрану ИТК? Прекрасная идея! Возражает Гейнеман? Да он просто перестраховщик и трус. Мухина прошлась по отделам НКВД, сделала несколько мгновенных эскизов-зарисовок. Карандашные наброски портретов Пушкова, Груздева и Бурдина начальнику милиции понравились. Матафонов и Степанов выглядели звероподобно, да такие уж у них страхолюдные хари. Для испуга на допросах пригодны, для высокого искусства — жутковаты.
— А меня изображать не надо, — вздохнул Придорогин.
— Почему? — спросила Вера Игнатьевна.
— Недостатки у меня были. И невезучий я. Сочинил про меня правду один писатель. Да и тот врагом народа оказался.
— Какой писатель?
— Бабель. Читали такого?
— Вы были знакомы с Бабелем?
— В одной армии были, — покручивал барабан револьвера Придорогин.
— Может быть, Бабель — не враг? Арестован по ошибке?
— Ошибки нет. Я еще тогда рассмотрел его, хотел шлепнуть.
— В каком смысле — шлепнуть?
— К стенке поставить, расстрелять. В других смыслах мы не шлепаем.
— Как выглядел в те годы Бабель?
— Выглядел, как все евреи, подозрительно.
— Каким бы вы хотели увидеть себя на портрете, на картине?
— Плывущим через реку, с наганом в руке, как Чапай.
— Вы когда-нибудь, Александр Николаевич, испытывали чувство страха?
— Было, однажды.
— В бою?
— Нет, в кровати. И рассказать неудобно. Смеяться будете.
— Интересно, хотелось бы услышать, — рисовала Мухина начальника НКВД.
— Могу и рассказать.
— Поведайте.
— Рассказ мой короткий: лег в постель с девицей, а она обернулась мертвой старухой, трупом страшным...
— Шутите, Александр Николаич?
— Не шутю, было наваждение. До сих пор, как вспомню, мурашки по коже.
Мухина сделала последний штрих к портрету. Она изобразила Придорогина сидящим за письменным столом, с оружием в руке. Будто он размышлял — выстрелить или нет в того, кто перед ним. Костистые руки были, однако, решительны, а сабельный шрам на лице требовал возмездия.
— Шрам у вас с гражданской войны?
— Белоказаки полоснули.
— Дарю вам портрет, Александр Николаич.
— Замечательно, очень похож! — поблагодарил Мухину Придорогин. — А начальнику ИТК Гейнеману я позвоню. И пропуск мы вам выдадим от НКВД. А прокурора нашего вы рисовать не собираетесь?
— Не собираюсь.
— И правильно. Свинья, а не прокурор. Он и говорить не умеет — хрюкает! И тайно доносы пишет!
— А на меня у вас доносов нет?
— Есть и на вас, Вера Игнатьевна.
— Донос от прокурора?
— Нет, не от прокурора. Одна девица сообщила, будто вы с нашим доктором Функом любовную связь образовали. Да мы сплетни не собираем. Однако советую быть осторожней. И с нашим лекарем в том числе.
— Но Юрий Георгиевич интересный и прекрасный человек.
— А вы знаете, Вера Игнатьевна, кто у него был в предках?
— Представления не имею.
— В том-то и дело. У Юрия Георгиевича Функа заграничное происхождение от Рембрандта!
— Вы имеете в виду голландского художника Харменса ван Рейна Рембрандта?
— Не знаю, ждем вот, сделали запросы.
— Александр Николаевич, вы меня потрясли! Если Функ — потомок Рембрандта, мой интерес к нему возрастет в тысячу раз.
— Вера Игнатьевна, у меня весь город забит этими дворянскими и княжеско-графскими отродьями, спецпереселенцами, заключенными колонии. Кадров не хватает следить за ними.
* * *
До ворот концлагеря Мухину провожал Функ. Она изредка поглядывала на его благородный профиль с трепетным любопытством. А он пытался ответить на ее вопрос, разгадывая, которая из девиц распространяет сплетни:
— Жулешкова и Олимпова не такие уж мелкие характеры, они горят идеями, политикой. Скорее всего это сделала Мартышка.
— Лещинская?
— Да, она. Но мне льстит этот слушок. Функ — любовник Веры Игнатьевны Мухиной! Таким забавным образом я могу попасть на страницы истории. А Мартышку вы напрасно впускаете в мастерскую.
— Я слышала, Юрий Георгиевич, что вы из дворян.
— Бог сподобил.
— А правда, что вы потомок Рембрандта?
— Вам известно и об этом?
— Об этом известно начальнику НКВД Придорогину.
— Вера Игнатьевна, наш Придорогин не может знать — кем был Рембрандт. Он темен, как квадрат Малевича. Но не загадочен, не гениален. Трубочист предрекает ему трагическую смерть.
— Вы, Юрий Георгиевич, верите предсказаниям?
— Я мистик в рамках разума.
Дежурный офицер провел Веру Игнатьевну в административный барак колонии по чистой песчаной дорожке, предварительно порывшись в дамской сумочке знатной гостьи:
— Извините, инструкция.
Гейнеман встретил Мухину в своем неряшливом кабинете, заварил чай, поставил на стол тарелку с печеньем, вазочку с колотым рафинадом и медовыми вафлями:
— Чем богаты, тем и рады. К чаю будет и коньяк.
Вера Игнатьевна не знала, как начать разговор, потому раскрыла альбом, взялась за карандаш. Гейнеман ускользал от позирования.
— Вам ведь нужен не я, не бойцы охраны. Вам хочется увидеть Фросю.
— Да, именно так, — призналась Мухина.
— Сейчас она будет здесь, а я выйду по своим служебным заботам. Вы уж побеседуйте наедине, пожалуйста.
— Спасибо, Михаил. Вы кто по национальности: немец или...?
— Да, я Или... еврей. Но не жидовствующий еврей, с русским нутром.
Фрося вошла робко, руки закинуты за спину.
— Здрасьте, Вера Игнатьевна.
Мухина расплакалась, обнимая Фроську.
— Ты ведь, Фрося, ни в чем не замешана, ни в чем не виновата?
— Виновата я, Вера Игнатьевна.
— Неужели ты прятала пулемет, расклеивала прокламации?
—Да, Вера Игнатьевна. И пулемет я прятала, и листовку переписывала.
— Но ты, Фрось, делала это по глупости. Ты же еще дитя.
— Ой, не знаю, што и сказать. У меня такая судьба.
— Ты умеешь стрелять из пулемета?
