– И пограничники, конечно, вас не заметили? – усмехнулся Жером.
– Конечно, нет. Послушай, дорогой, я перехожу границы с четырнадцати лет. Когда я был молод, я пешком исходил всю Азию от Китая до Аравии. Если нужно, я могу стать тенью самого себя. Короче говоря, я оказался в Советском Туркестане. Неподалеку работали археологи, и я прибился к их отряду. Среди них был один парень, который показался мне забавным. Он все хотел понять, что движет народами, когда они идут войной друг на друга, откуда берутся великие правители, почему одним дано повернуть колесо истории, а других это колесо безжалостно давит… И еще он писал стихи.
Гурджиев задумался, припоминая. Потом поднял палец и начал читать по-русски:
Дар слов, неведомый уму,Мне был обещан от природы.Он мой. Веленью моемуПокорно все; земля и воды,И легкий воздух и огоньВ одно мое сокрыты слово,Но слово мечется, как конь,Как конь вдоль берега морского[15].
– Однажды я сидел у костра и разговаривал с землекопом из далекой горной деревушки. Он почти не знал русского, и мы беседовали на фарси. Мы говорили о поэзии. Даже неграмотные памирцы хорошо знают и любят стихи – Фирдоуси, Руми, Хайям… И тут этот парень подошел к нам, присел и стал цитировать «Шахнаме». На отличном персидском. Я удивился. Я знаю семь языков, но я много путешествовал, и к тому же я говорю на них с акцентом. А парень говорил так, будто родился в Тебризе.
– Сколько ему было лет?
– Лет двадцать, не больше. Я спросил его, откуда он знает фарси, а он засмеялся и ответил, что знает все языки в мире. Я, конечно, не поверил ему и заговорил с ним по-армянски. Он ответил – и опять очень чисто, без малейшего акцента. Так же хорошо он говорил на грузинском, на немецком и на пушту. Больше я не стал его проверять. Я пригляделся и увидел, что когда он говорит, то все время держит левую руку в кармане брюк. Тогда я перешел на русский и мы какое-то время болтали о разных пустяках. Потом я закурил трубку, а он достал папиросы. Чтобы зажечь папиросу, нужны обе руки, и он вытащил левую руку из кармана. В этот момент я неожиданно спросил его по-армянски «кто были твои родители?». Он посмотрел на меня недоуменно, и хотел снова сунуть руку в карман, но я удержал его. Я задавал ему один и тот же вопрос на разных языках, и только когда я перешел на немецкий, он кое-как меня понял. В общем, я его перехитрил. У него был секрет, и этот секрет помогал ему говорить на всех языках земли. В конце концов я уговорил его показать мне то, что он прятал в кармане брюк. Это оказалась фигурка попугая, сделанная из серебристого металла.
– Тоже предмет?
– Конечно. Попугай давал своему владельцу дар глоссолалии[16], только его надо было обязательно сжимать в руке или хотя бы дотрагиваться пальцами. У некоторых предметов есть такая особенность – у некоторых, но не у всех.
– А откуда он его взял?
– Нашел в одной из черных башен. Помнишь, я рассказывал тебе легенду о Башнях Сатаны?
Жером кивнул.
– Шутка в том, что это не совсем легенда. Одна из этих башен находится как раз в Туркестане, и моему студенту посчастливилось на нее наткнуться. Сначала он хотел отдать попугая начальнику экспедиции, но вовремя понял, что эта штука совсем не так проста, как кажется. Я не знаю, как он догадался о глоссолалии. Умный был парень, вот и додумался. Но дальше его ожидало жестокое разочарование. Он-то хотел использовать попугая для того, чтобы разгадывать тайны прошлого, читать древние тексты. А дар попугая относился только к живой речи! Мертвые языки, на которых никто не мог произнести ни слова, оставались для студента такой же загадкой, как и для всех прочих людей. Он ужасно переживал, поверь мне. Тогда-то и написал это стихотворение…
Я вижу – тайна бытияСмертельна для чела земного,И слово мчится вдоль нея,Как конь вдоль берега морского
– А что с ним стало потом? – спросил Мушкетер.
– Не знаю, – Гурджиев метнул на него острый взгляд. – А почему ты спрашиваешь?
– Если бы удалось его найти… и если предмет все еще у него… это стало бы убедительным доказательством существования других предметов.
– А ты сообразительный идиот, парень, – одобрительно сказал старик. – Что ж, вот тебе и ответ.
– Вы случайно не помните, как его звали?
– Случайно помню. Его звали Лев Гумилев. Он был сыном поэта Николая Гумилева, которого большевики расстреляли в восемнадцатом году в Петрограде.
Некоторое время они шли молча. Жером подобрал где-то палку и со свистом срубал желтые головы подсолнухам. Не дойдя до озера, старик вдруг решительно повернул обратно к дому, как будто вспомнил о каком-то важном деле. Жером, попрощавшись с надеждой искупаться, неохотно последовал за ним.
Над трубой «Платана» поднимался голубоватый дымок. Запах запеченной с травами баранины щекотал ноздри. Только сейчас Жером почувствовал, как бешено проголодался – за весь этот длинный, наполненный событиями и открытиями день он съел только круассан с джемом, и было это в восемь часов утра.
– Уже вернулись? – весело закричал Пьер, накрывавший на стол в увитой плющом и цветами беседке. – А мясо еще не готово! Впрочем, это даже хорошо – выпьем пока по рюмочке красного!
– Надеюсь, арманьяк у тебя тоже остался, – проворчал Гурджиев. – Или ты уже забыл мои вкусы?
– Разумеется, остался! – Пьер жестом фокусника извлек откуда-то пузатую бутылку. – Урожай двадцать восьмого года, господин Учитель! Ваш любимый!
Он осторожно налил арманьяк в толстостенный бокал и торжественно протянул Гурджиеву.
– Ну, а мы с вами, Жером, продегустируем «Шато дю Рон» тридцать четвертого, если вы, конечно, не против.
– Отличный выбор, – улыбнулся Мушкетер.
– За нашего Великого Учителя! – провозгласил Пьер, поднимая бокал. Гурджиев довольно фыркнул.
– Кстати, как вам понравился первый урок танцев? – спросил художник Жерома, когда они отпили по глотку вина. – Не правда ли, это нечто потрясающее?
Жером не успел ответить. За воротами послышался шум автомобильных моторов, громко заквакал клаксон.
– Филипп! – крикнул Пьер. – Открой, у нас гости!
Горбун, неловко переваливаясь, побежал через двор.
– Кто бы это мог быть? – размышлял вслух художник. – Неужели Фредерик так быстро разобрался со своими делами?
Филипп распахнул створки ворот. Мимо него, один за одним, медленно проехали три черных автомобиля, и во дворе сразу же стало тесно.
У Жерома засосало под ложечкой. У всех трех машин были номера IV отдела Службы безопасности.
