Читаем без скачивания День гнева. Принц и паломница - Мэри Стюарт

Новости из Камелота прибыли в Каэрлеон лишь с февральской оттепелью. Мальчикам передали вести об их матери, которая по-прежнему оставалась в Эймсбери. Ее отошлют на север в монастырь в Каэр Эйдин вскоре после того, как двор вернется в Камелот, и сыновьям позволят повидаться с ней перед отъездом. Мальчики встретили это почти с безразличием. Быть может, по иронии судьбы один лишь Гахерис, единственный из всех, еще скучал по матери; Гахерис, средний сын, которого она игнорировала. Он еще видел ее во сне, фантазировал о том, как спасет ее и вернет ей оркнейский трон, как она ему будет благодарна и сколь велико будет его торжество. Но днем сны тускнели; даже ради нее он не оставил бы ни свою новую и увлекательную жизнь при дворе Верховного короля, ни надежды на то, что однажды он будет избран в ряды привилегированных Соратников.

В конце апреля, когда двор уже вновь обустроился в Камелоте, где Артур намеревался провести лето, король послал мальчиков попрощаться с матерью. Если верить слухам, он сделал это вопреки совету Нимуэ, которая специально приехала из Яблоневого сада, чтобы повидаться с королем. Мерлин давно уже оставил двор: со времени последней своей болезни он жил отшельником, а когда король покинул Каэрлеон, старый чародей удалился в свой дом на уэльском холме, оставив Нимуэ свое место советника при короле. Но на сей раз ее совет был отвергнут, и в должное время мальчики были посланы в Эймсбери в сопровождении внушительного эскорта, возглавляли который сам Кей и один из рыцарей Артура по имени Ламорак.

По пути они остановились в Саруме, где городской глава предложил им свой кров и всячески потчевал королевских племянников, а на следующее утро прибыли в Эймсбери, что лежит на самом краю Великой равнины.

Стояло ясное утро, и сыновья Лота были в преотличном настроении. Лошадей им дали отменных, снаряжены они были по-королевски, и они, почти не испытывая сомнений, ждали новой встречи с Моргаузой — им не терпелось покрасоваться перед ней своим новообретенным великолепием. Страхи, которые они могли испытывать перед ней или за нее, давно уже улеглись. Артур дал им слово, что не предаст их мать смерти, и хотя она была узницей, заточенье, которого можно было ожидать от монастыря, не слишком отличалось (так в неведении юности полагали ее сыновья) от той жизни, что она вела дома, где по большей части уединенно жила в окружении своих женщин. Великие дамы на самом деле — так уверяли они друг друга — зачастую сами ищут подобной жизни среди святых отшельниц; такое затворничество, разумеется, не дает власти принимать решения или править, но для жадной до жизни и высокомерной юности править — не женское дело. Моргауза правила от имени своего почившего супруга и своего несовершеннолетнего сына и наследника, но подобная власть могла быть лишь временной, и теперь (Гавейн говорил об этом открыто) в ней отпала нужда. Череде любовников тоже теперь придет конец; и это в глазах Гавейна и Гахериса, единственных, кто замечал такое и кого это заботило, было даже к лучшему. И пусть ее подольше держат под замком в монастыре; разумеется, с удобствами, но пусть не позволяют матери вмешиваться в их новую жизнь или омрачать их позором, приводя на ложе любовников годами чуть старше своих сыновей.

И потому поездка была исполнена веселья и радости. Гавейн уже душой отдалился от нее на многие годы и мили, а Гарета занимало лишь увлекательное приключенье. Агравейн не думал ни о чем, кроме как о лошади, на которой ехал, и о новой тунике и новом оружии, что ему недавно выдали («наконец-то что-то поистине достойное принца!»), и о том, как будет рассказывать Моргаузе о своей доблести на учебном поле. Гахерис ждал встречи с каким-то виноватым удовольствием; уж конечно, на сей раз, после столь долгой разлуки, она открыто выкажет восторг своими сыновьями, примет их любовь и ответит им ласковым словом; и она будет одна, за креслом ее не будет маячить настороженный любовник, выслеживая каждое их движение, нашептывая ей на ухо наветы.

Мордред ехал один, в молчании, вновь отдельно от всех, вновь чужой в общей своре. Не без удовлетворения отметил он вниманье, почти почтенье, которое выказывал ему Ламорак, и внимательный взор, каким провожал его Кей. Слухи при дворе, как всегда, опередили истину, и ни король, ни королева не делали ничего, чтобы подавить их. Высочайшим соизволением позволено было увидеть, что изо всех пятерых «племянников» Мордред имеет наибольшее значенье. Он был также единственным из пятерых мальчиков, кто страшился предстоящей беседы. Он не знал, как много поведали Моргаузе, но о смерти любовника она ведь не может не знать? А эта смерть — дело его рук.

Итак, солнечным ясным утром, когда из-под копыт их лошадей разлетались сверкающие водопады росинок, они выехали к Эймсбери и повстречали в лесу Моргаузу, которая с эскортом совершала прогулку верхом.

Достало одного взгляда, чтобы понять, что прогулку затеяли ради здоровья-, не для развлечения. Хотя королева была богато наряжена в платье любимого ею янтарного цвета, а от свежего весеннего ветерка ее оберегала короткая, отороченная мехом мантия, лежавшая пышными складками на плечах, под седлом у нее была равнодушная ко всему кобыла, а по обеим сторонам скакали воины в одежде Артуровой стражи. С кольца в уздечке ее кобылы свисал повод, который держал стражник, ехавший по правую руку от королевы. Еще одна женщина, просто одетая и с лицом, прикрытым капюшоном, ехала на несколько шагов позади, и ее тоже с двух сторон зажали стражники.

Гарет первый узнал мать в одной из женщин в далекой еще кавалькаде. Он окликнул ее, выпрямился в седле и горячо замахал ей. Потом Гахерис, дав шпоры своей лошади, пронесся мимо него галопом, и остальные, будто атака кавалерии, понеслись по лесной просеке среди смеха и охотничьих криков и шумных приветственных возгласов.

Увидев юных всадников, Моргауза расцвела улыбкой. Гахерису, который первый подъехал к ней, она подала руку и подставила щеку под горячий поцелуй. Другую руку она протянула Кею, который покорно поцеловал украшенные перстнями пальцы, а потом уступил место Гавейну и подал лошадь назад, чтобы пропустить остальных мальчиков.

Засиявшая Моргауза подалась вперед, раскрывая сыновьям объятия.

— Видите, мою кобылу ведут в поводу, так что руки у меня свободны! Мне сказали, я могу надеяться, что скоро увижу вас, но мы вас еще не ждали! Вы, наверно, так же тосковали по мне, как я по вам… Гавейн, Агравейн, мой милый Гарет, идите поцелуйте маму, которая так жаждала все эти долгие зимние месяцы увидеть вас… Ну же, ну же, довольно… Отпусти меня, Гахерис, дай мне поглядеть на вас всех. Мои милые мальчики, столько недель, столько дней…

Пафос ее речей, к какому она так умело прибегла, остался незамеченным. Все еще слишком взволнованные, переполненные сознанием собственной значимости, юные всадники кружили вокруг нее. Вся сцена приобрела живость увеселительной прогулки.

— Видишь, мама, этот жеребец из собственных конюшен Верховного короля!

— Посмотри, госпожа, взгляни на этот меч! И я уже опробовал его! Учитель фехтования говорит, что я ничем не хуже любого другого моих лет.

— Ты здорова, госпожа королева? С тобой хорошо обращаются? — Это подал голос Гахерис.

— Я буду одним из Соратников, — с грубоватой гордостью заявил Гавейн, — и если нам случится воевать будущим летом, король пообещал, что и меня с собой возьмет.

— Ты приедешь в Камелот на Пятидесятницу? — спрашивал Гарет.

Мордред в отличие от остальных не стал пришпоривать коня. Моргауза как будто этого не заметила. Она даже не взглянула в его сторону, словно бы и не заметила, что он подъехал к ней между Ламораком и Кеем. Вскоре вся кавалькада повернула назад в Эймсбери. Королева смеялась со своими сыновьями, весело и оживленно болтала с ними, давала им кричать и похваляться, расспрашивала о Каэрлеоне и Камелоте, с лестным вниманьем выслушивала их горячие хвалы. Время от времени она бросала нежный взор или ласковое слово Ламораку, рыцарю, ехавшему ближе всех к ней, или даже солдатам своего эскорта. Как нетрудно было догадаться, она заботилась о том, чтобы ушей Артура достиг наилучший рассказ о ней. Ее гримаски были милы и ласковы, ее слова невинны и лишены всего, что нельзя было счесть чем-то иным, нежели материнским интересом к успехам своих сыновей и материнской благодарностью за то, что делают для ее детей Верховный король и его местоблюстители. Если она говорила об Артуре — а делала она это, обращаясь к Кею, поверх голов Гахериса и Гарета, — то лишь с похвалой его щедрости к ее детям («моим осиротевшим мальчикам, которые, не будь его доброты, вовсе лишились бы защиты») и великодушию короля, как она это называла, по отношению к ней самой. Следует заменить, что Моргауза, похоже, решила, что ей уготовано еще одно и окончательное проявление этого великодушия, поскольку, обратив прекрасные глаза на Кея, она спросила нежно: