— Куда идешь?
— Извиииняаааюсь, —… повторил я. Он присмотрелся ко мне внимательней. Я помолчал немного в надежде, что он скажет что-либо, на что я смогу ответить, но ничего такого не произошло. Мы стояли друг против друга, и я видел, как его постепенно начинает тревожить неясное пока подозрение.
— Доомоой, — рискнул я наконец, — я живу в Пеервооом Поорту…
Стражник отступил на шаг. Секунду он мерил меня взглядом, потом сказал:
— Ведь ты опооздааал…
В его голосе слышалось полное изумление.
Все указывало на то, что мне нужно его чем-то занять, что-то сделать, вызвать такую ситуацию, которая вынудит его говорить. Я был приготовлен давать ответы. Не завязывать разговор. Это была почва, на которой я смог споткнуться, даже не зная этого. Я ее боялся.
Машинально я потянулся к левому боку и обнаружил отсутствие своего узелка. Я обернулся, возвратился к воротам и наклонился, поднимая пропажу. Я слышал, что человек в шлеме поспешил за мной, но умышленно не обратил на это внимания. Я выпрямился и пробовал блузу, которая развернулась во время падения, придавая ей первоначальные очертания, я сложил рукава и взялся за воротник, когда услышал что-то похожее на подавленный вздох или стон. Я глянул в сторону стражника и онемел. Он стоял с вытянутой вперед головой и всматривался в мою чешуеобразную блузу широко открытыми глазами. Плечи у него опали. Он обмяк, словно из его тела убрали все кости. Его губы шевельнулись, из них снова выплыло не то рыдание, не то какое-то отчаянное зевание. Не было сомнений, что он взволнован до глубины души, и что в такое состояние его привел вид костюма, взятого у человека, который ночью пересекал щетинистые степи этой планеты.
Я вернулся к прерванному занятию, поместил рулончик подмышкой и решительно перешагнул порог ворот. Он отскочил с места как сдутый, освобождая мне проход. Когда я миновал его, тут же у моего уха раздался рыдающий, полный страха голос:
— Прошу ваас прооостить…
Следовательно, я — уже вы, промелькнуло у меня в голове. Это хорошо. Даже, возможно, чуточку слишком хорошо. Мой «резервный» костюм становился таким образом бесполезным. Как предусмотренный для особо привелигированных, он должен был обращать на себя большое внимание, чем мне хотелось бы.
Но реакция стражника доказывала кое-что большее. Она давало более выразительную оценку организации общественной жизни Новых, чем это могли бы сделать все жители другого города вместе взятые, представителей которых мы застали в станции на Второй. Я подумал о Фросе. Тот нашел бы здесь доводы для довольства. Не было и тени сомнения, что время в городе Новых означает нечто, что общество первой волны эмиграции не принимало во внимание в своих исследовательских планах.
Эта мысль пришла не во время. Я шарахнулся от нее и ускорил шаг. Я даже не посмотрел в сторону молчащего, скорчившегося стражника, который делал все, что мог, чтобы раствориться в тени. И для которого мое поведение, по всей видимости, стало, наконец, понятным и нормальным.
Стена, отгораживающая город от набережной, оказалась наружной стеной приземистого кишкообразного строения, окружающего всю обитаемую часть острова, а во всяком случае достаточно длинного, чтобы оно вместило все возможные средства обороны, от радиопеленгаторов до излучателей дальнего действия. По крайней мере, именно такое назначение строений пришло мне в голову, когда я выходил из слабо освещенного закоулка, замкнутого воротами, на обширную, усеянную лампами площадь. Прямо, впереди виднелась плотная стена перьевых деревьев, расступающихся, чтобы пропустить относительно узкую дорогу, ведущую к центру города.
Я перешел площадь наискосок и вошел в тень, падающую от деревьев, которые чуть не мели кронами покрытые улицы. Отзвук моих шагов сразу зазвучал иначе. Я глянул под ноги и заметил, что бетон уступил место эластичной ленте, покрытой тонким слоем чего-то шереховатого. Она была шириной каких-нибудь три метра и обрамлена с двух сторон выпуклой белой планкой. Я сообразил, что иду по выключенному в это время движущемуся тротуару.
Дорога начала подниматься сначала полого, потом все более круто, направляясь к вершине ближайшего холма. И дальше аллея и лес, или скорее парк, в котором из гущи деревьев изредка пробивался слабый свет фонаря, были словно вымершие. Тишину не нарушал ни малейший шум, хотя бы далекий отзвук уличного движения. Словно через долгое время после закрытия туристского сезона я вошел в область хорошо сохранившихся руин.
Слева между деревьев выбежала другая неподвижная лента, поблескивая белыми планками и присоединилась к моей. Через несколько десятков метров парк кончился на каком-то узком перекрестке. Из мрака выступали повторяющиеся бесконечно округлые, приплюснутые крыши домов. Они сбегали со склонов, взбираясь на следующие холмы, исчезали за их вершинами, везде одинаковые, неуклюжие, словно притоптанные. Под каждой размещались одна-две низкие лампы, из-за чего они производили впечатление подсвеченных изнутри. Каждая имела и кучу собственных страусовых деревьев.
Я миновал перекресток и, шагая все время прямо, добрался до вершины подъема. И слева, и справа тянулись теперь шпалеры низких живых изгородей, сплетенных из стеблей той самой травы, что росла на незаселенных землях, только вроде бы постройнее. Все также царила абсолютная мертвая тишина. Дома производили впечатление как будто их жители уже несколько часов были погружены в глубочайший сон. Я поглядел на часы. Девятый час местного времени. Девятый час вечера. Хоть бы из-за какой-нибудь травянистой оградки дошел лай пса, что ли. Я машинально усмехнулся. Такие мысли посещают человека, когда он проходит ночью через старые, много лет уже покинутые земные деревни. Насколько я знаю, ни первая, ни вторая эмигрантские экспедиции не имели на борту никаких зверей. О собаках и разговоров не было. Я никогда и не думал, что их отсутствие может оказаться чем-то важным.
Аллея, по которой я шел, сбегала в довольно узкую долину и перед следующим холмом сворачивала вглубь острова. Большую часть ее поверхности занимали теперь движущиеся тротуары, к которым все время присоединялись новые. Наконец, когда дорога оказалась между крутых склонов, они разбежались влево и вправо уступчивыми тропками, обозначенными на нескольких равных уровнях. Раз и второй они пересекли шоссе подвешенные на толстых приземистых столбах, напоминающих местные деревья. По мере того, как я приближался к центру острова, виадуков становилось все больше. Все это производило впечатление, словно коммуникационные артерии города приспосабливались плавным образом для пешеходного движения. На свободной от тротуаров ленточке дороги, не знаю, поместились бы друг рядом с другом две машины, похожие на ту, которая дожидалась теперь лучших времен в русле ручья.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
