Читаем без скачивания Лунный лик Фортуны - Элис Клэр

Эти двое были умнее, чем я думал, заключил Жосс. Может быть, Милон и Эланора и походили на детей, которые обожгли руки, заигравшись с огнем мира взрослых, но они устроили целое представление! Как тщательно они подготовили первое убийство! И какое жестокое! Отвернулась ли Эланора, когда Милон перерезал горло ее кузине? Повлиял ли ужас пролитой крови на хватку, сжимавшую кисти Гунноры? Не ослабли ли руки, когда Эланора зашаталась, едва теряя сознание?

Он никогда не узнает этого.

Обратив мысли к вещам практическим – как ему убедить аббатису, что его версия происшедшего верна? – Жосс пришпорил коня и галопом поскакал в Хокенли.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Элевайз присела внутри Святыни в долине, пристально вглядываясь в изображение Девы Марии.

Она все еще чувствовала последствия нервного потрясения. Сестра Евфимия пыталась оставить ее в больничной постели, пока Элевайз не окрепнет, но аббатиса решительно ответила, что предпочитает пойти помолиться.

Лекарка полагала, будто Элевайз имеет в виду церковь аббатства – то есть она будет поблизости, и в случае необходимости сестра сможет помочь ей, – однако Евфимия ошибалась.

Элевайз не могла сосредоточиться на молитве. Она чувствовала себя как-то странно. Голова была столь легкой, что, казалось, аббатиса могла без всяких усилий подняться к потолку, или, вылетев через дверной проем, проплыть над деревьями. И ее все еще сильно подташнивало.

– Очень неприятный порез, – говорила Евфимия, промывая указательный палец на правой руке Элевайз. – Что же вы делали, аббатиса, милая?

– Я проверяла, насколько острое лезвие, – ответила Элевайз, что в точности соответствовало действительности.

– Ох, Господи! Ох, Господи Боже мой! – Евфимия считала, что аббатисе следовало быть более разумной, и с этим нельзя было не согласиться. Просто все случилось так неожиданно…

– В следующий раз, аббатиса, проверяйте ножи на том, что не чувствует боли! – посоветовала Евфимия.

Элевайз чувствовала боль, это уж точно. Очень сильную боль. Евфимии не без труда удалось остановить кровотечение – подушечка пальца Элевайз была рассечена надвое. Аббатисе пришлось сидеть несколько минут, подняв руку над головой, чтобы остановилась кровь, пока сестра Евфимия соединяла края разреза. Потом сестра наложила лечебную мазь из конской мяты, которая жгла, как адское пламя, и туго перевязала всю кисть, наказав Элевайз не забывать держать ее повыше, на левом плече.

Помнить об этом и впрямь не составляло никакого труда: как только рука опускалась, кровь в ране начинала пульсировать так неистово, что боль усиливалась десятикратно.

Именно из-за потери крови аббатиса чувствовала сильную слабость, – во всяком случае, так объясняла Евфимия.

– Слабость, – бормотала Элевайз. – Слабость…

Эта слабость осложняла все дело. Возможно, Евфимия права и мне следует лечь? Не на больничную койку, я бы не смогла это вынести, – но на мою кровать в собственной спальне? О нет! Аббатисы не позволяют себе поступать так, даже с рассеченным надвое пальцем. Аббатисы держат спину ровно, с достоинством сохраняя спокойствие и авторитет. Лежать на кровати? Еще чего!

Ее взгляд остановился на статуе Девы, и она приказала себе не быть такой немощной. Аббатисе показалось, что Святая Дева слегка наклонила голову – неужели она смотрит на меня?! – но, приглядевшись получше, Элевайз поняла, что ошибается. Она подумала, не начались ли у нее видения.

– Аве Мария… – приступила она к молитве.

Но слова, которые аббатиса произнесла, наверное, много тысяч раз, отказывались приходить. Как и утешение, которое она находила в них.

Зажав порезанный палец другой рукой, она прикрыла глаза и стала ждать в покойной тишине пустой Святыни возвращения Жосса.

Спустя какое-то время она услышала, как он входит в Святыню. Услышала звук шагов на ступеньках. Это должен быть Жосс, ведь монахи и братья-миряне носят мягкие сандалии.

– Вы вернулись, – сказала она и услышала несколько невнятных слов, выражающих согласие.

Она открыла глаза и начала поворачиваться, чтобы взглянуть на Жосса, но от этого движения почувствовала такую тошноту, что тотчас остановилась. Ей показалось, что стены Святыни кружатся вокруг нее, как волчок. Она опять закрыла глаза.

Аббатиса услышала, что Жосс приблизился и сел рядом с ней на узкую скамью.

К ее смутному удивлению – она обнаружила, что сейчас все ее чувства были смутными, – какое-то время она не могла вспомнить, куда он ездил. Потом в ее памяти всплыл образ посыльного. Да. Верно. Прибежал какой-то мальчик, он задыхался от спешки, его слова путались. Мальчик объявил, что должен увидеть сэра Жосса Аквинского. Он принес сообщение – Брайс Родербриджский приглашал сэра Жосса навестить его. Интересно, что все это значило?

– Вы нашли лорда Брайса в добром здравии? – спросила она.

Какое-то время Жосс не отвечал. Затем голосом, который она никогда раньше не слышала, сказал:

– Да, Брайс снова стал прежним. Он исповедался, принял суровое наказание и получил прощение.

В этих словах было такое отчаяние, что сердце аббатисы наполнилось жалостью.

Открыв глаза, Элевайз очень осторожно повернула голову влево.

Судя по гладкой коже лица, этому мужчине не было и тридцати, но он выглядел намного, намного старше. Не только из-за бросающейся в глаза седой пряди, переплетавшейся с темными волосами. И не из-за тяжелой осанки усталого, сдавшегося человека. Старыми были его глаза. Темные глаза с невидящим взглядом, набухшими веками и мрачными кругами, будто покрытыми грязной черной пылью.

Неудивительно, что об исцелении Брайса он говорил с такой безнадежной завистью. Аббатиса не сомневалась, что перед ней – человек, страдающий так сильно, переносящий такие адские муки, что радость прощения должна казаться ему столь же недостижимой, как луна.

Кто он? Очевидно, кто-то, знакомый с Брайсом Родербриджским. Но все по порядку.

Очень спокойно и очень тихо она сказала:

– Вы пришли, чтобы помолиться, мой друг?

Обращение аббатисы зажгло огонек надежды в глазах мужчины, но, едва появившись, огонек тут же исчез.

– Я не могу молиться, – ответил он глухо. – Я пытался. Другие тоже пытались молиться со мной. Монахи самой священной обители в Англии делали для меня все, что было в их силах. Бесполезно. Для меня недоступно спасение.

– Нет человека, для которого недоступна любовь Господа, – продолжала аббатиса все тем же тихим голосом. – Таково послание нам Христа: искренне раскаявшись, мы можем быть прощены.

Наступило молчание.

Казалось, он не собирался нарушить его. Аббатиса продолжила:

– Не помолитесь ли вы со мной? Наша Пресвятая Дева здесь – видите? – услышит вас.

Это помогало многим, даже в самой нижней точке их падения. Там, наверху, в аббатстве и здесь, внизу, в Святыне, Элевайз сталкивалась, казалось бы, с безнадежными случаями. Она спокойно беседовала с падшими, внимательно выслушивала потоки слов о жизни, которая пошла вкривь и вкось, признания в одном плохом поступке, который с ужасающей неизбежностью вел к следующим, пока уходящая вниз спираль грехов не выходила из-под контроля, а затем, когда все слова были исчерпаны, слышались рыдания, и аббатиса начинала помогать падшим в их долгом и трудном пути наверх.

Да. Ей доводилось видеть мужчин и женщин, которые оказались далеко за пределами любви Господа и тем не менее возвращались в лоно Церкви.

Она изучала темноволосого мужчину. Он медленно поднял голову, и его печальные глаза остановились на статуе Девы. Едва заметная улыбка на мгновение оживила его красивые черты, но затем исчезла. Лицо мужчины потемнело, и он хрипло сказал:

– Здесь, в этом самом месте, как нигде больше, я не могу молиться. Она… Святая Дева… смотрит на меня, как той ночью. Она знает, что произошло. Она знает, что без меня Гуннора все еще была бы жива.

Он повернулся к Элевайз. Его руки неожиданно схватили аббатису за плечи с поразительной силой.

– Она пообещала мне! – закричал он. – Пообещала! Это было в ту самую ночь. После всех этих лет ожидания она сказала мне… Я не торопил ее, не отговаривал от того, чтобы она ушла к вам, и все-таки чувствовал, что это было неправильно. Вы радушно приняли ее, правда ведь? Верили, что у нее действительно есть призвание, хотели, чтобы она стала хорошей монахиней! А все это время монастырь был для нее всего лишь местом, где она могла бы спрятаться, пока все не уляжется и Брайс не женится счастливо.

В голове Элевайз крутились десятки вопросов, но сейчас, когда эта страдающая душа была готова вылить всю свою боль, время было неподходящее.

Она ответила:

– Да, мы радушно приняли ее.

Мужчина уронил руки.

– Я знаю. Я с самого начала это понял. Вы хорошая женщина, слишком хорошая для…

Слишком хорошая для Гунноры? Мужчина резко замолчал, судорожно удерживая себя от этого предательства.