Гальдер сделал паузу, повернулся спиной к карте и, глядя в сторону начальника штаба группы армий «Центр», громко спросил:
– Генерал фон Грейфенберг, готовы ли вы начать наступление немедленно?
Грейфенберг встал.
– Я полагаю… что нам потребуется какое-то время, чтобы произвести перегруппировку сил.
– Верховное командование может предоставить вам максимум три дня, включая сегодняшний, – жестко сказал Гальдер.
И, не дожидаясь согласия или возражений, объявил:
– Это все. Совещание закрыто.
«А как же на севере?! – хотелось крикнуть Данвицу. – Как же с Петербургом? Как с наступлением на Вологду?!»
Но участники совещания уже поднимались со своих мест…
5
В ночь на шестнадцатое ноября немецкая авиация подвергла советскую столицу ожесточенной бомбежке. Одна из фугасных бомб разорвалась на территории Кремля.
Сталин в эти минуты находился в своем служебном кабинете. От разрыва бомбы на мгновение потускнел свет настольной лампы, дрогнули стекла в окнах и взрывная волна, уже на исходе, ощутимым дуновением пронеслась по комнате.
Сталин непроизвольно встал из-за стола, оглядел кабинет недоуменным взглядом, словно ожидая увидеть здесь следы каких-то изменений. Протянул было руку к звонку, но и без звонка в ту же минуту в кабинет вбежали Поскребышев и сотрудник охраны Хрусталев.
– Где? – спросил их Сталин таким тоном, будто эти двое были виноваты в том, что бомба разорвалась поблизости.
Ни Поскребышев, ни Хрусталев ничего не могли ответить. Разрыв бомбы и для них был такою же неожиданностью, как и для Сталина. В его кабинет они поспешили, повинуясь скорее инстинкту, чем здравому смыслу.
– Немедленно узнайте и доложите! – приказал Сталин и снова сел за свой рабочий стол.
Сквозь плотно зашторенные окна отчетливо доносились гулкие выстрелы зенитных орудий. Особенно грохотали зенитки, расположенные у кремлевских стен.
Сталин потушил свет, подошел к окну и слегка отодвинул штору. По небу шарили лезвия прожекторов, время от времени выхватывая из темноты сигарообразные аэростаты заграждения. Опустив штору, он направился обратно к столу своим обычным, неторопливым, мягким шагом.
На пороге опять появился Поскребышев. Доложил:
– Бомба упала на Ивановской площади, товарищ Сталин. Жертв нет. Но воронка большая, очевидно…
– Сам видел? – прервал его Сталин.
– Нет. Комендант доложил…
– Осмотри лично! – приказал Сталин и склонился над бумагами.
Через мгновенье он поднял голову, недовольно взглянул на Поскребышева, который продолжал стоять в дверях.
– Ну?
– Товарищ Сталин, – просительно сказал Поскребышев, – вам надо перейти в бомбоубежище. Из штаба ПВО сообщают, что приближается вторая волна немецких бомбардировщиков.
Сталин ничего не ответил, оставаясь сидеть в кресле и невидящим взглядом скользя по разложенным на столе бумагам. Потом, приняв какое-то решение, потянулся рукой к стаканчику с синими остро отточенными карандашами, но в этот момент загрохотали зенитки. Рука задержалась на полпути. Сталин опять посмотрел на все еще стоящего у порога Поскребышева и теперь заметил за его спиной Хрусталева.
– Чего стоите? Идите! – бросил он с раздражением.
Затем поднялся из-за стола и на минуту скрылся в соседней комнате, где располагался его личный узел связи. Оттуда вернулся уже в шинели и фуражке с красноармейской звездой.
Засунув руки в карманы, он молча прошел мимо поспешно отступивших в сторону Поскребышева и Хрусталева, пересек приемную, а затем направился по пустому широкому коридору к лестнице, ведущей вниз, на первый этаж.
Порыв холодного ветра обрушился на него, когда он шагнул в темноту на «крылечко».
Ивановская площадь была пустынна. На снегу, покрывавшем ее тонким сдоем, сквозь который можно было различить брусчатку, трепетали отблески прожекторов. У кромки тротуара прижались несколько бело-серых «эмок» и два черных длинных «ЗИС-101». Вдалеке можно было различить неясные очертания столпившихся людей.
«Наверное, там упала бомба», – подумал Сталин и направился туда, ускоряя шаг. Хрусталев и еще два сотрудника охраны быстро опередили его с привычным намерением оказаться между ним и находящейся в отдалении группой людей.
Эти люди в шинелях и военных бекешах стояли спинами к приближающемуся Сталину, не замечая его. Зенитки грохотали все неистовее. Лучи прожекторов стали сходиться, образуя над Кремлем как бы каркас гигантского шатра.
Сталин чуть закинул голову, пытаясь рассмотреть вражеский самолет, который, несомненно, находился где-то там, в глубине неба, как заноза, которую пытались нащупать хирургические скальпели…
– Товарищ Сталин, прошу вас в убежище, – взмолился Поскребышев, неотступно следовавший за ним. Но Сталин никак не реагировал на его просьбу.
Он подошел к группе военных. Их было человек восемь или десять. Военные тотчас расступились, вскинув руки к своим ушанкам, и Сталин увидел воронку. Она была глубока. По неровным ее краям шурша осыпалась земля.
Некоторое время Сталин стоял молча, пристально разглядывая зияющий конусообразный провал. Кто-то из военных, оттесненных охраной на противоположный край воронки, негромко произнес:
– С полтонны будет…
Сталин перевел взгляд на него и глухо спросил, не обращаясь ни к кому в отдельности:
– Кто-нибудь… пострадал?
Ответили ему сразу несколько голосов:
– Нет, никто. Никто не пострадал, товарищ Сталин.
Он постоял неподвижно еще несколько секунд, потом повернулся и пошел к бомбоубежищу. Медленно спустился по лестнице, освещенной синими лампочками, открыл бронированную, но послушную легкому нажиму дверь. Все так же молча проследовал по неширокому коридору, напоминавшему проход в купированном железнодорожном вагоне. Уверенным движением открыл еще одну дверь, расположенную в самом конце коридора. Но прежде чем переступить порог, не оборачиваясь, приказал Поскребышеву:
– Шапошникова сюда…
Начальник Генерального штаба появился в кремлевском бомбоубежище минут через пятнадцать, на ходу протирая платком запотевшее с мороза пенсне.
Здешний кабинет Сталина почти в точности дублировал тот, что находился на втором этаже здания Совнаркома: та же отделка стен – отполированная под мореный дуб фанера и линкруст, такая же меблировка, только размеры самой комнаты и соответственно письменного стола в правом дальнем углу, а также второго, у стены, слева от входа, были несколько меньшими.
Сталин сидел за письменным столом, но при появлении маршала встал и встретил его посредине комнаты вопросом:
– Какова обстановка, Борис Михайлович?
Сегодня, после того как началось новое немецкое наступление, он уже в третий раз задавал этот вопрос начальнику Генерального штаба.
Шапошников подошел к столу, бросил мимолетный взгляд на карты, раздвинул те, что прикрывали карту Западного фронта, и стал докладывать:
– Основной удар пришелся по правому флангу шестнадцатой армии, Иосиф Виссарионович…
Шапошников был одним из тех немногих людей, которые называли Сталина по имени-отчеству.
– Это известно, – перебил его Сталин. – Я спрашиваю вас, что нового?
– Пожалуй, то, что час назад противник нанес вспомогательный удар в полосе той же армии, но уже вот здесь, в районе Теряевой Слободы.
И Шапошников, почти не глядя, дотронулся до карты своим морщинистым на сгибе указательным пальцем.
– Это все? – спросил Сталин.
– По не проверенным еще данным, Иосиф Виссарионович, противник стремительно продвигается к Клину. Я вызвал по телеграфу Жукова за полчаса до того, как позвонили от вас, но он уехал в войска. Буду вызывать его вторично.
Сталин сосредоточенно глядел на карту и, не отрывая глаз от нее, будто про себя, сказал:
– Значит, и на этот раз нам не удалось их упредить…
…В плане операции «Тайфун» второе «генеральное» наступление на Москву не было и не могло быть предусмотрено. Согласно этому плану, уже в октябре немецкие флаги с черной свастикой должны были развеваться на башнях Кремля, а у его стен плескаться вода: планируя свою «последнюю битву на востоке», фюрер намеревался затопить Москву сразу же после ее захвата.
