в себя от столь резкого поворота в разговоре, — этот пункт прописан в контракте именно на такой случай. Если, например, руководство парка сменится и новая администрация будет действовать не в интересах парка или даже ему во вред. Тогда у вас будет возможность принять совместные меры по защите парка и своих рабочих мест.
Разумеется, я предусмотрел все это, опасаясь Юхани и его глупостей. Я хотел дать своим сотрудникам — Йоханне, Эсе, Кристиану и Минтту К — возможность противостоять неразумным тратам моего брата и подобных ему авантюристов. Но какое это имеет отношение к тому, о чем я говорю сейчас? Мне следует выражаться яснее, чтобы избежать недоразумений. Надо прямо, без обиняков, сказать, что все кончено. Честно, без хождений вокруг да около. С математической точностью. Как деление без остатка. Как круглое число.
— Тяжело это признавать, но приходится. Я сделал все что мог....
— Мы знаем, — говорит Эса. — И хотим внести свой вклад, а не отсиживаться в обозе. Мы расширяем фронт. И одновременно переходим в контратаку.
Я совершенно сбит с толку. Слова Эсы внесли сумятицу в мои мысли.
— Может, все-таки «Шоколадную Лису-красу»? — предлагает Йоханна.
— Что-что? — переспрашиваю я, пытаясь сосредоточиться. — Нет, спасибо. Что еще за атака?
— Мы взяли кредит и оформили его на себя, — говорит Эса. — Подлатали баланс, укрепили оборонительный ресурс.
— Чтобы выкарабкаться, — говорит Йоханна. — И мы выкарабкаемся.
— Ну и напоследок, — говорит Минтту К, краем рта выпуская струю дыма. — Деньги уже поступили на счет парка. На них можно что-то приобрести или использовать для других нужд. Там приличная сумма, хватит на покупку нового оборудования. Сразись с «Сальто-мортале». Нанеси им сокрушительный удар.
— Вы... Вы… — Я чувствую, что мне не хватает воздуха.
— Да, — говорит Эса, — мы, что называется, все поставили на кон. Как союзники во время высадки в Нормандии.
Я обвожу всех взглядом. Потом понимаю, что Самппа не принимает в разговоре никакого участия. Он и сам это замечает. Должно быть, сейчас скажет что-то отрезвляющее…
— Забота, решительность, любовь, — произносит он. — На глубинном уровне. Думаю, нужно организовать мастер-классы, чтобы почувствовать приближение…
Я хочу убедиться, что правильно понимаю происходящее.
— То есть вы взяли кредит для парка под свои личные гарантии?
Одни бросают «да», другие просто кивают. Я думаю об их квартирах, имуществе… Они ведь все потеряют. Других вариантов нет.
— Да вы соображаете…
— Мы знаем, что вы со своей стороны сделали все, — говорит Йоханна. — Как и в прошлые разы. Мы прорвемся, никаких сомнений. Под вашим руководством.
13
Я оставляю принадлежащий парку приключений «Рено» на служебной парковке, на автобусе добираюсь до железнодорожной станции, затем на поезде до вокзала в центре Хельсинки, там спускаюсь по эскалатору в метро и отправляюсь в Отаниеми. Мне есть о чем подумать во время поездки.
Мысль о том, что мои сотрудники настолько верят в меня, что оставили банку в залог все свое имущество, давит на меня тяжким бременем. У меня ощущение, что их квартиры навалились мне на плечи, и теперь я вынужден тащить на себе их собственность вместе с ее владельцами. Я — тот, по чьей вине они потеряют все. Думая об этом, я шагаю сквозь январскую стужу и ранние зимние сумерки. Каждый шаг дается мне с трудом; снег скрипит под ногами так громко, зло и страшно, как никогда раньше.
Высокое офисное здание со стеклянными стенами, построенное всего несколько лет назад, я нахожу легко, как и вход в него. Тем не менее, перед дверями я останавливаюсь. Потому что через стекло вижу вестибюль и Лауру Хеланто. Она работает. От одного взгляда на нее мне становится одновременно и лучше, и хуже. Лучше — просто потому, что это Лаура, и тут не надо ничего объяснять. Хуже — потому, что я ее теряю. Разумеется, и все остальное тоже, но прежде всего ее. Это чувство зарождается во мне и ледяной волной распространяется по всему телу, и изнутри обжигая меня морозом.
Лаура рисует не кистью, а узким валиком на длинной ручке, которым наносит на поверхность стены решительные и точные мазки. От каждого из них в стороны разлетаются брызги, постепенно складывающиеся в правильный узор. Это кажется импровизацией, как будто Лаура разбрызгивает валиком на почти трехметровой палке охристо-желтую краску по наитию, как получится, но я знаю, что это не так. Она подготовила десятки эскизов. Я их видел, но живое воплощение ее замысла впечатляет меня в тысячу раз больше.
Стена, которую сейчас расписывает Лаура, — лишь часть мурала, который займет весь вестибюль и наполнит его радостью и силой. Конечно, работа еще не завершена, но я по прошлому опыту знаю, что способен часами наблюдать за тем, что делает Лаура. Сейчас мне уже не надо объяснять себе, почему меня гипнотизируют работы Лауры: сколько бы я на них ни смотрел, они каждый раз открываются мне по-новому. Глядя на них, я забываю обо всем. В данный момент я смело могу сказать, что, как ни удивительно, нынешнее ее произведение нравится мне даже больше, чем муралы в моем парке приключений, которые, если подумать, изменили мою жизнь.
Какое-то время я не замечаю ни мороза, ни ветра.
Но вот валик в руках Лауры замирает, и, словно почувствовав, что за ней наблюдают, она чуть поворачивается, опускает длинную палку валика и яростно машет мне рукой. Я сразу возвращаюсь в реальность, в сумерки этого холодного угасающего дня, к его событиям и, конечно же, к своим проблемам. Я открываю дверь и вхожу в вестибюль.
Лаура Хеланто улыбается. На ней рабочие брюки и толстовка, настолько заляпанные краской, что трудно понять, какого они изначально цвета. Лаура прижимает валик к себе, словно копье. Очевидно, что на протяжении долгих часов она была полностью погружена в свое искусство и сейчас как будто выныривает из каких-то глубин.
Мы обмениваемся легким поцелуем, что — сегодня я понимаю это яснее и мучительнее — все еще выходит у меня не очень естественно, несмотря на солидную практику. Улыбка с лица Лауры быстро исчезает.
— Я рада, что ты пришел, — говорит она. — И так быстро. Я хотела... вернее, хочу услышать это от тебя.
Ну вот. Что-то долетело до ушей Лауры, уж не знаю что и откуда; теперь нам предстоит разговор, который не может кончиться для меня ничем хорошим. Я
