— Нет.
Он не засомневался, но и не сказал: "Конечно, нет!" или "Где, черт возьми, я мог встретить твоего бывшего мужа? Просто сказал "нет" и все. Что, конечно, недостаточно хорошо.
В раздражении я говорю: — Тебе не кажется странным, что я об этом спрашиваю?
— Ты расстроена. У вас противоречивые отношения. Неудивительно, что ты была бы шокирована, застав нас обоих в своей квартире, когда вернулась домой.
Сузив глаза, я спрашиваю: — Откуда ты знаешь, что у нас противоречивые отношения?
Его голос смягчается, как и глаза. — Кроме того, что было сказано... язык твоего тела. Твое лицо. Не забывай, я очень чувствителен к тебе.
Ох. О, да. Это.
Я падаю на стул напротив него и изучаю его в мельчайших деталях. Я не могу избавиться от ощущения, что что-то упускаю, но берусь за другое дело.
— Ладно, вот тебе наблюдение. Я просто выскажу его и хочу услышать твое мнение. — Я жду, пока он кивнет, чтобы продолжить. — Ты был очень... как бы это сказать? Ты казался опасным, когда взаимодействовал с ним. Будто ты мог буквально убить его.
— Он мудак, — говорит он без жара, — Снисходительный, высокомерный, самовлюбленный мудак, который думает, что его дерьмо не воняет. Такие люди всегда пробуждают во мне худшее.
Когда я просто уставилась на него, ожидая продолжения, он говорит: — Но ты права: я мог буквально убить его. У меня черный пояс четвертой степени по крав мага.
— Что это такое?
— Боевая система, разработанная израильскими военными, которая сосредоточена на реальных боевых ситуациях. Она похожа на другие боевые искусства: дзюдо, каратэ и т.д. — Он улыбается. — Только более жестокая.
— Угу. — Я на мгновение моргаю, представляя себе, как он босиком борется на коврике на полу с другим парнем в одном из этих хлопковых кимоно с поясом, пытаясь проломить друг другу голову. — И ты практикуешь это...
— Крав Мага, — отвечает он во время моей паузы.
— Точно. Ты практикуешь это регулярно?
Он кивает.
— И я предполагаю, что черный пояс является наиболее продвинутым?
— Да. И в пределах черного пояса есть пять ступеней, каждая из которых является более совершенной, чем предыдущая. Еще одна, и я буду считаться мастером.
Так вот почему он так безумно силен. Он европеоидный Брюс Ли.
Он видит мою улыбку. — Что смешного?
— Твои кулаки зарегистрированы как смертельное оружие?
Он становится в одну из тех карате-поз для удара, с плоскими руками, согнутыми под углом перед грудью. В сопровождении пронзительного, театрального Хия! Что вызывает у меня смех.
— Уже лучше. — Он протягивает руку через стол и берет мои руки, успокаивающе сжимая их. — Теперь моя очередь задавать вопрос: с тобой все в порядке?
Я знаю, что он имеет в виду неожиданное появление Криса. — Если быть до конца честной... — Я глубоко вдыхаю. — Нет. Когда я вижу его, я вспоминаю много плохих воспоминаний. Много...
— Призраков, — бормочет Джеймс, глядя на меня.
Он знает. Он точно знает. То ли Эдмонд рассказал ему, то ли он сам меня разыскал, Джеймс знает о том, что произошло с моей семьей.
Эмоции пытаются проложить себе путь к моему горлу, но я даю им отпор, отказываясь поддаваться им. Выдерживая его взгляд, говорю: — Не жалей меня. Мне не нужна твоя жалость.
Его ответ мгновенный. — Я никогда не смогу тебя пожалеть. Ты одна из самых сильных людей, которых я когда-либо встречал.
— Ты меня едва знаешь.
— Я знаю тебя. — Он делает паузу. Когда он заговорил снова, его голос стал тише. — Лучше, чем твой муж когда-либо знал.
Это утверждение вызывает такое буйство противоречивых чувств, что я испытываю искушение позвонить своему давнему терапевту, которая рекомендовала дыхательные упражнения для борьбы с сильными эмоциями, и сказать ей, что она идиотка. Убрав свои руки с его, я откидываюсь на спинку стула и просто смотрю на него.
Он терпеливо ждет молча, выражение его лица не читается, пока звук гортанного стона, доносящегося с другой стороны двора, не заставляет его взвести брови.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Когда он повторяется, он спрашивает: — Это...?
— Да. Добро пожаловать в мой мир.
Стон становится громче. Джеймс спрашивает: — Кто?
— Ты не видел, как местные эксгибиционисты занимаются своими делами?
— Нет. Я живу с другой стороны дома, с выходом на бульвар.
— Это Гаспар и Джиджи.
Как по команде, Джиджи кричит, а Гаспар стонет. Я машу руками к окнам. — Вуаля. Утренние и вечерние спектакли каждый день недели, бронирование не требуется, вход свободный.
— Ты их видишь?
— Из окон спальни и гостиной я практически могу сосчитать все их зубы.
Джеймс с интересом изучает меня. — Ты наблюдала за ними.
Он произносит это как утверждение, а не вопрос, в ответ на который мои щеки становятся горячими. — Да.
Его глаза заостряются, а голос понижается на октаву. — Тебе понравилось смотреть на них.
Еще одно утверждение. Может, он знает меня.
Может, он знает меня достаточно хорошо.
Я должна увлажнить губы, прежде чем ответить, потому что мое сердцебиение бешено колотится, а во рту внезапно пересыхает. — Да.
Прежде чем я успеваю смутиться из-за своего признания, Джеймс встает. Он берет меня за руку и тянет на ноги, а затем выводит из кухни в гостиную. Он останавливается в нескольких футах от окон, сбоку, так что мы спрятаны за тяжелыми бархатными шторами, но имеем четкий обзор наружу и освещенную квартиру напротив.
Джиджи стоит голая на кровати на коленях, запрокинув голову назад, голая грудь подпрыгивает, когда Гаспар въезжает в нее сзади, его руки обхватывают ее стройные бедра.
Таща меня перед собой, Джеймс обхватывает меня руками так, что мои руки оказываются прижатыми к моим бокам. Затем он опускает свой рот к моему уху и горячо шепчет: — Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя, пока мы смотрим, как они трахаются, не так ли, солнышко?
На этот раз мне не нужно отвечать, потому что мы оба уже знаем, что это так.
Глава 21
Джеймс раздевает меня быстро и бесшумно, бросая мою одежду на соседнее кресло. Он останавливается, чтобы коротко рассмотреть кресло — большое пурпурное бархатное кресло с высокой спинкой и резными деревянными ножками, — а затем перетаскивает его туда, где я стою голая. Оно, должно быть, весит сотню фунтов, но этого не скажешь, глядя, с какой легкостью он обращается с этой вещью. Он ставит ее лицом к окнам.
Затем он срывает декоративную золотую шелковую кисточку с драпировки, ставит меня так, чтобы мой живот упирался в изогнутую верхнюю часть спинки стула, и затягивает мои руки за спину.
Он связывает мои запястья шелковым шнуром.
Мое сердцебиение учащается. — Джеймс...
— Не разговаривай, — рычит он своим доминирующим голосом. Из-под сиденья кресла он достает мои трусики, которые собирает в клубок и запихивает мне в рот. — Говорить буду я, дорогая. Ты просто слушаешь и смотришь.
Мой беспомощный стон приглушают трусики. В комнате тепло, но моя кожа покрывается мурашками. Я уже дрожу от предвкушения. Мои соски твердые. Дыхание неровное.
А мой разум мчится со скоростью миллион миль в час, пытаясь обработать все вопросы без ответов о мужчине, который сейчас стоит на коленях между моими раздвинутыми ногами.
Когда я чувствую, как горячий рот Джеймса припадает к моему клитору, я втягиваю в себя воздух. Удовольствие очень сильное. Он хватает меня за задницу обеими руками и делает из меня еду, посасывает и лижет, пока мои бедра не начинают дрожать.
Гаспар переворачивает Джиджи на спину. Он обхватывает ее лодыжки за плечи и наклоняется, чтобы погладить ее упругую грудь.
Джеймс просовывает толстый палец внутрь меня. Мы оба стонем одновременно.
— Эта сладкая киска станет моей смертью, — шепчет он, а затем возвращается к сосанию, скользя пальцем туда-сюда, когда мои бедра начинают соответствовать его ритму, покачиваясь вперед-назад на его лице.
