Честно говоря, такая массовая гибель посудин под звездно-полосатым флагом меня озадачила. Особенно учитывая почти полное отсутствие потерь до и после 18 марта. Кроме того, что-то еще смущало меня в этом списке. Приглядевшись, я понял, что: перечень потопленных кораблей был фактически полным комплектом охраны небольшого конвоя!
Список американских конвоев я взял в руки быстрее, чем вы прочли эту строчку. Какой конвой находился в пути 18 марта? Таких было несколько, но все они благополучно прибыли в порт назначения. И тут я обратил внимание на отсутствие в списке конвоев некоторых кораблей: LW-142 есть, LW-144 – тоже, а вот 143-го почему-то не наблюдается. Интересно почему? Конвои выходили из Штатов один раз в три дня; 142-й отправился в путь 9 марта, 144-й – 15-го. Почему же отменили 143-й? Или его никто не отменял и он спокойно вышел в море 12 марта? Значит, 18-го он находился в плавании?»[41]
Наткнувшись на исчезнувший конвой, Бегич и Мэннинг стали искать сведения о спасательных операциях, проводимых в тот период береговой охраной США и специальными экспедициями. Не найдя ничего подходящего среди специальных официальных бюллетеней, они вспомнили свой опыт расследования последствий «Филадельфийского эксперимента» и обратились к анализу прессы того времени. Им попалась на глаза небольшая заметка из бостонской газеты, в которой описывалось со слов очевидцев, как в конце марта 1945 года несколько вспомогательных судов береговой охраны были срочно направлены в довольно отдаленный район Северной Атлантики.
В походе среди экипажей распространился слух, что они движутся на сигнал SOS, полученный от одного из последних конвоев, шедших из Бостона в Глазго по так называемому резервному маршруту, используемому, когда на пути конвоев встречались серьезные погодные аномалии или «волчьи стаи» немецких субмарин. В тот раз не было никаких штормовых предупреждений, и подводный флот Германии уже фактически прекратил свои операции в Атлантике, но спасательная экспедиция полным ходом шла к неизвестной точке рандеву.
Наконец экспедиционные корабли вышли к источнику сигнала SOS и увидели странную и устрашающую картину. На покрытой обломками и пятнами мазута поверхности океана дрейфовали полтора десятка полузатопленных кораблей. Многие из них потеряли все верхние надстройки, как будто над ними пронесся огненный вихрь, оставивший только обугленные корпуса. В некоторых узнавались контуры эсминцев и тральщиков, другие напоминали транспорты типа «Либерти». От крупных кораблей все еще поднимались клубы дыма.
Вот какую художественную реконструкцию тех событий по материалам, найденным Бегичем и Мэннингом, предлагает нам тот же Кранц:
«Мы стояли на палубе, завороженные этим зрелищем. Никогда никто из нас не видел ничего подобного! Словно огромный пожар превратил какой-то конвой в сонм «летучих голландцев», мрачных и безжизненных. Впрочем, долго рассуждать нам не пришлось: командир соединения отдал приказ топить ужасающие развалины. Наши эсминцы развернулись в боевой порядок и стали выпускать торпеду за торпедой в мертвые корабли.
Впрочем, не такие уж и мертвые: с палубы одного из них, на вид наименее пострадавшего, взвилась сигнальная ракета. На другом показалась неуклюжая человеческая фигура, пытавшаяся махать рукой. Выглядела она как-то странно, настолько, что никто даже не рискнул рассмотреть ее в бинокль. Тем не менее наш адмирал отдал приказ топить все, что держалось на поверхности воды. Три часа спустя все было закончено. Мы старались не задумываться над тем, что это было и оставались ли там живые люди. Впоследствии мы так и не получили никакого объяснения этим странным явлениям».
Объяснение легко находится, если сравнить этот рассказ с воспоминаниями очевидца американских ядерных испытаний, проводившихся в 1948 году. Тогда янки согнали к пустынному атоллу кучу старых кораблей и грохнули одну из своих (действительно своих) бомб. Картина после взрыва выглядела следующим образом:
«Покинутые корабли и до взрыва-то не были особенно привлекательны, а после испытаний просто ужасны. Большинство из них горело, те, которые находились ближе к эпицентру, напоминали обугленные головешки. Странно, что они вообще держались на воде. Если бы там были люди, у них не имелось бы никаких шансов спастись»[42].
Именно данные, собранные Бегичем, Мэннингом, Кранцем и Бэгготтом, а отчасти и Ирвингом, позволили добавить последние штрихи в этот гипотетический сценарий испытания объекта «Локки» над просторами Атлантики. Кранц считает, что конвой LW-143 вышел из американского порта 12 марта. Он насчитывал примерно 30 транспортных и 15–20 боевых кораблей охранения. Утром 18 марта с германского аэродрома взлетел один из тяжелых экспериментальных транспортных самолетов «Юнкерс-390» с А-бомбой. Немецкий штурман имел дешифровальные таблицы и точную частоту, на которой американский конвой передавал сводки о своем местонахождении в Бостон и Глазго. После этого для опытного летчика (возможно, за штурвалом сидел один из асов германской бомбардировочной авиации) не составило труда его обнаружить.
Тем временем радары американских кораблей зафиксировали быстрое приближение тяжелого самолета. Конвой быстро собрался в компактную группу, чтобы обеспечить лучшую плотность зенитного огня. Это и погубило моряков. Сброшенная немецким пилотом бомба попала точно в центр боевого порядка кораблей. Что произошло дальше, легко себе представить. Страшный взрыв, атомный гриб над Атлантикой, горящие корабли конвоя…
В контексте версии сепаратных переговоров между Гиммлером и американским Госдепартаментом гибель конвоя LW-143 представляется лишь ходом в циничной политической игре, затеянной союзниками за спиной Советского Союза. Рейхсфюрер СС наглядно продемонстрировал американцам свои «ядерные козыри», причем власти США цинично предали своих моряков, указав, как определить точные координаты нахождения конвоя.
Ирвинг как самый ортодоксальный приверженец гипотезы существования объекта «Локки» ссылается на интервью, взятое Юнгом, но почему-то не вошедшее в его книгу, у одного из самых активных участников «Уранового клуба» – выдающегося немецкого физика Отто Гана. По словам профессора Гана, продвижению «Уранового проекта» сильно мешали люди из СС, реквизировавшие для своих нужд значительное количество радиоактивных материалов, включая остродефицитный металлический уран и сверхчистый графит. Академическая верхушка «Уранового клуба» пыталась бороться с этими посягательствами на их собственность всеми доступными методами и даже предложила после войны версию вмешательства СС как одну из основных причин неудачи «Уранового проекта». Однако в официальных версиях, озвученных в своих книгах тем же Юнгом, Гаудсмитом и Лэппом, эти сведения почему-то совсем не нашли своего места.
Тем более очень мало исследована роль в «Урановом проекте» таинственного института СС «Аненербе». Ведь, хотя практически весь его архив исчез самым загадочным образом, сохранились внешние документы о поставках в адрес «Аненербе» радиоактивных материалов, тяжелой воды и графита, что не позволяет усомниться в направлении проводимых там исследований. Как и повсюду в СС, тут тоже была конкуренция; например, доподлинно известно, что часть материалов направлялось Третьему управлению Института расовых исследований, который тоже входил в состав «Аненербе».
Это во многом объясняет и странные показания многих бывших участников «Уранового клуба», которые, хотя и намекают на параллельные разработки атомного проекта под контролем СС в рамках «Аненербе», но тут же уверенно заявляют, что из этого исследования не могло ничего выйти стоящего.
Замечательный писатель С. Снегов писал по этому поводу в своей блестящей исторической повести «Прометей раскованный»:
«К Арденне присоединился замечательный физик, австриец Фриц Хоутерманс, человек с глубоким пониманием науки и нелегкой жизнью. Как и Арденне, он не очень котировался в окружении Гейзенберга, но вряд ли кому-нибудь уступал там по таланту. Встревоженный размахом «почтовиков», сам Вейцзеккер явился к Арденне уговаривать того прекратить поиски путей к созданию бомбы. Это не помешало Хоутермансу сделать самый полный в Германии расчет атомной бомбы из трансурановых элементов. Однако Хоутерманс не пожелал докладывать начальству о своих работах. Лишь после войны среди секретных «Докладов об изысканиях Почтового ведомства» была обнаружена там и пролежавшая в течение четырех лет в сейфе интереснейшая статья: «Проблема осуществления ядерных цепных реакций».
Правда, в ответ на визит Вейцзеккера Хоутерманс несколько раз посещал его и Гейзенберга в Физическом институте. И в одной из бесед Хоутерманс признался Вейцзеккеру, что хранит у себя в секрете расчет атомной бомбы. Вейцзеккер на откровенность ответил откровенностью. Оба физика пришли к выводу, что было бы опасно порождать в правительстве надежды на атомное оружие и что до поры до времени лучше помалкивать о нем, чтобы физиков не заставили немедленно заниматься только им и, поставив неисполнимые сроки, не обвинили потом в саботаже важнейшего задания фюрера…
