Когда Энди один на один общается со своим отцом, он дружелюбен, искренен и эмоционален. Общение, кажется, доставляет ему радость. Когда же Энди находится в обществе обоих родителей, он демонстрирует к отцу враждебность. Обвинения в адрес отца мальчик по своей инициативе проиллюстрировал рисунком, на котором отец был изображен с большим возбужденным пенисом. Мне Энди рассказывал, что они с отцом, раздевшись, играли половыми органами друг друга. Говоря это, причем без всяких эмоций, он часто поглядывал на мать, которая одобрительно кивала[124].
Калифорнийские суды часто выступают инициаторами процессуальных реформ, но они все же отказались заслушивать в суде показания экспертов по поводу наличия (или отсутствия) в поведении ребенка комплекса черт, характерных для случаев сексуальных посягательств на него. В отношении данного комплекса черт (специалисты называют его синдромом) суды решили придерживаться так называемого правила Келли Фрай, согласно которому новые научные данные не используются в судебном процессе, пока не станут общепризнанными в научном сообществе. При рассмотрении дела трехлетней Сары, чьи бабушка и дедушка обвинили ее отчима в совершении с нею развратных действий, апелляционный суд не разрешил психологу выступить в качестве свидетеля и заявить, что ребенок демонстрируй «синдром жертвы сексуальных посягательств», та как этот синдром не был признан ни Американской психологической ассоциацией, ни каким-либо другим профессиональным объединением[125]. По решению суда Сара снова была отправлена жить с матерью и отчимом.
Однако калифорнийские суды все же разрешили экспертам по психическому здоровью пересказывать суду показания ребенка, которые он дал психотерапевту и которые в обычных случаях не разрешено использовать как свидетельства против подозреваемого. В деле Черил X. суд разрешил психологу свидетельствовать о том, что трехлетняя девочка говорила о посягательствах со стороны отца. Свидетельствование было разрешено в порядке исключения из правила, запрещающего давать показания с чужих слов. Это исключение позволяет свидетельствовать с чужих слов не о подозреваемом, а о тех высказываниях жертвы, которые характеризуют ее психическое состояние. Суд решил:
«Хотя утверждения трехлетней жертвы насилия, адресованные детскому психиатру, будто ее отец посягал на нее, не могут рассматриваться в процессе об опеке как безусловные доказательства вины отца, все же они могут быть приняты к рассмотрению как косвенные улики, что сам ребенок верил в то, что отец — насильник, т. е. как косвенные свидетельства психического состояния жертвы»[126].
В делах о сексуальных посягательствах редко имеются свидетели-очевидцы, поэтому подобные свидетельства на основе информации из вторых рук прилетают очень большое значение.
Очевидно, что юридическая процедура должна быть реформирована таким образом, чтобы судье были даны четкие представления о том, как выносить решение. Но только нельзя допускать, чтобы один родитель ложно обвинял другого в сексуальных посягательствах с целью лишить его доступа к ребенку. И во всех случаях ребенок должен быть защищен от посягательств.
Во-первых, суды, ведущие дела об опеке, должны располагать средствами установления фактов, которые имеются в уголовном процессе. Необоснованное и нерасследованное обвинение не должно рассматриваться в суде.
Во-вторых, должны существовать четкие правила использования свидетелей-экспертов, которыми обычно выступают специалисты в сфере психического здоровья. Экспертам очень часто поручают установить, кто лжет, а это явно больше того, что они могут сделать — выяснить наличие или отсутствие у ребенка синдрома жертвы сексуальных посягательств. А поскольку иных свидетельств, как правило, мало или они вовсе отсутствуют, мнение эксперта становится более весомым, чем оно должно быть.
На самом деле использование психологов и психиатров в юридической практике чревато многими противоречиями. В недавно опубликованном в журнале «Сайенс» исследовании Фауста и Зискина отмечается, что «точность суждения клиницистов не превосходит точность мнения обывателей». Например, в одном эксперименте было показано, что студенты колледжа предсказывают душевные проявления человека не хуже, чем это делали специалисты по психическому здоровью[127]. Такие факты заставляют усомниться в способности экспертов точно определять, лжет ли ребенок.
Задача суда об опеке — отстоять интересы ребенка, а не осудить преступника. Поэтому более свободное применение правила о недопустимости свидетельств с чужих слов позволяет психиатрам и психологам использовать слова ребенка как показатель его внутреннего состояния. Это может помочь ребенку, не способному говорить за себя.
В-третьих, хотя права подозреваемого в преступлении не подлежат обсуждению в суде по делам об опеке, родитель, на которого пало подозрение, тоже заслуживает защиты. Допрос того из родителей, кто выступает с обвинением, следует проводить очень тщательно. Суд не должен позволять этому родителю заявлять о том, что известно ему лишь со слов ребенка. Ребенок сам должен сделать соответствующее заявление. А как быть с очень маленьким ребенком, которого невозможно адекватно допросить? В этом случае суду приходится полагаться на дополнительные свидетельства: данные медицинского осмотра и показания психотерапевтов по поводу того, что ребенок говорил во время терапевтических сеансов (но не на их мнения о том, лжет ли ребенок или говорит правду). Поскольку в гражданском деле решение принимается не на основе принципа «неопровержимых доказательств», судья может руководствоваться принципом «убедительных свидетельств», чтобы пресечь дальнейшее общение ребенка с подозреваемым.
Примерно половине современных детей предстоит пережить развод родителей и все связанные с этим подробности бракоразводного процесса. Противоречие между привязанностью ребенка к обоим родителям может побудить его лгать чаще, чем в иных обстоятельствах. В предыдущей главе я упоминала о том, как ребенок ограждает неприступной стеной личный мир каждого из своих живущих отдельно Родителей. При этом случается солгать одному родителю о жизни другого. Желая сделать приятное одному из родителей, ребенок может кое-что преувеличить. Кроме того, надо иметь в виду, что в состоянии крайнего душевного волнения родитель может сделать то, что в нормальном состоянии считал бы бессовестным. Каждая жалоба должна быть внимательно рассмотрена, а не отброшена как «еще одно ложное обвинение в делах об опеке».
Обязанность сообщать о сексуальных посягательствах
Большинство дел о сексуальных посягательствах на детей — это не случаи массовых посягательств и не дела об опеке. Чаще всего такие дела возникают тогда, когда взрослый замечает странные перемены в поведении ребенка или слышит его жалобы на боль в гениталиях. Этим взрослым может быть родитель или родственник, но все чаще учитель, воспитатель детского сада или социальный работник. В большинстве штатов еще в 60-е гг. были приняты законы, требующие от врачей заявлять о ставших им известными случаях физических или сексуальных посягательств на детей. В 80-е гг. эти законы были расширены, и теперь данная обязанность распространяется также на психотерапевтов, учителей и всех специалистов, связанных с охраной здоровья детей. В Калифорнии, всегда служившей образцом для других штатов, закон требует, чтобы докладывали не только об «известных случаях», но и об «обоснованных подозрениях».
Неудивительно, что вслед за этим в Калифорнии резко возросло число сообщений о злоупотреблениях. Службы защиты детей просто не могли справиться со всем обилием поступавших заявлении. Большинство заявлений касалось не сексуального, а физического насилия, поскольку теперь ничто не мешало учителям докладывать о подозрительных синяках или других признаках избиения детей. Свидетельства сексуальных посягательств на детей не столь очевидны, но число сообщений об этих посягательствах тоже возросло с 9120 в 1981 г. до 13 214 в 1983 г. За указанный период во многих школах были введены соответствующие программы, содержание которых поощряло детей рассказывать о том, что прежде было запретной темой[128].
Дуглас Бешаров, первый директор Американского национального центра по проблемам дурного обращения с детьми[129], установил, что в 65 % случаев заявления о посягательствах на детей или о том, что родители не уделяли им внимания, подтвердить не удалось. В общественном мнении это породило подозрение, что дети лгут. Несколько тысяч родителей в 30 штатах объединились, чтобы протестовать против необоснованных обвинений в их адрес, будто они подвергали детей насилию.
Однако невозможность обнаружить факт злоупотреблений вовсе не означает, что лгут дети или взрослые. Согласно закону сотни тысяч взрослых должны сообщать о своих подозрениях даже тогда, когда ребенок молчит. Неподтвержденное заявление может также означать, что просто не хватило доказательств для формального предъявления обвинения, хотя реально злоупотребление имело место.
