ли сможет хоть что-то противопоставить целой толпе головорезов. Все чаще говорящая с пламенем просыпалась с мыслью о смерти. Она думала, что было бы лучше погибнуть там, в деревне, вместе с родителями, чем на веке остаться пленницей рабского ошейника.
Маки с ужасом ждала дня торгов, а когда он наступил, она чувствовала себя едва живой от страха и отвращения. Уже стоя на помосте, девушка ощущала себя диковиной зверушкой, на которую глазеют богатые покупатели. Она дрожала, как осиновый лист, но не от холода. К горлу подступал горький комок, рвущихся наружу рыданий, но молниеносная держалась из последних сил. В голове проносились жуткие картины исходов этих торгов, которые не вызывали ничего, кроме омерзения и желания помыться. Однако для себя Маки уже решила, что чем бы все не закончилось, она найдет способ сбежать от своего «хозяина», а если не получится, то, не раздумывая, покончит с собой.
Видимо, в тот день, Боги решили проявить милосердие к бедной и несчастной молодой эльфе. Ее выкупил, проезжающий мимо, огненный дракон. Вместо того чтобы сделать девушку своей рабыней, он освободил ее и отвез в Пламер. Именно так Маки стала говорящей с пламенем при дворе Пепельного Князя. Потом она узнала, что ящер, который спас ее, стал Владыкой Огненных Драконов и занял трон в Клановом Доме. Девушка часто вспоминала о нем, и надеялась когда-нибудь отплатить ему за его доброту.
Угу… И тут появился я! Дослушав историю молниеносной заразы до конца, я сидел за барной стойкой и тупо втыкал в пространство. По всему выходило, что она действительно обманула своего правителя, чтобы помочь мне. Просто подвернулся удобный случай вернуть должок моему отцу. Хм-м… Нет, ну кто бы мог подумать?! Тот, кто постоянно твердил мне о неприязни к ушастой братии, во времена своей юности самолично спас эльфийку! И каким-то неведомым и чудесным образом, судьба свела меня с ней в самый подходящий момент! М-да, если бы не Маки, наверное, тяжко бы мне пришлось… Но все равно она стерва еще та!
— Слушай, — закончив поражаться странному стечению обстоятельств, я посмотрел на Камелию. — А откуда ты все это знаешь? — меня терзали смутные сомнения, что приближенная Князя стала бы делиться столь откровенными подробностями своей личной жизни с обычной трактирщицей.
— В тот день, огненный ящер спас не только Маки, но и меня, — немного помолчав, ответила хозяйка и указала на одну из своих татуировок. Приглядевшись, я увидел, что один из нательных рисунков весьма удачно маскировал рабское клеймо.
Мне бы даже в голову не пришло, что эта сильная, властная и уверенная в себе женщина, когда-то была невольницей. Я сидел и, молча, смотрел на нее, не зная, что сказать. Да и что тут можно было сказать? Рабство в нашем мире процветало и считалось чем-то вполне обыденным и естественным. Мне оно было не по душе, хотя в нашей родовой пещере большая часть прислуги, в свое время, была куплена на невольничьем рынке. Тогда это считалось нормой, и я никогда не задумывался — а что же чувствуют рабы на самом деле? Что скрывается за их услужливостью и дежурными улыбками? Довольны ли они своей жизнью, или каждый раз, глядя на хозяина, в тайне, мечтают перерезать ему глотку? Нет, мы никогда не унижали и не истязали наших слуг, даже рабские ошейники с них были сняты, и все же…
— Общее прошлое сплотило нас, — вновь заговорила трактирщица, отвлекая меня от суетных мыслей. — И мы сдружились. Она довольно часто заглядывает ко мне. Просто так. Помолчать ни о чем, — женщина сдержано улыбнулась и закурила очередную сигарету. — Возможно, мне не следовало все это тебе рассказывать, но я не хотела, чтобы ты затаил обиду на Маки. Она просто хотела помочь и сделала это, как смогла, — Камелия неопределенно пожала плечами и выпустила струйку дыма.
— Я понимаю, — кивнул, задумчиво глядя в почти опустевшую кружку.
Раздражение по отношению к молниеносной заразе как-то само собой сошло на нет. Напротив, ситуация с ней, в очередной раз доказала мне, что все может быть далеко не так просто, как кажется на первый взгляд. И даже возмутительный и оскорбительный поступок, может таить в себе искреннее желание помочь. Усмехнувшись своим мыслям, залпом допил остатки эля.
Мы посидели еще немного, поговори на отвлеченные темы. К концу второй кружки эля, в таверну пришла Пиона с увесистой сумкой. На мой вопросительный взгляд, она пояснила, что это ее личные вещи и то, что понадобиться ей для работы.
— О! — многозначительно выдал я и понимающе покивал. О том, где именно эльфийка собиралась работать, решил не спрашивать. Кузни в моей пещере точно не было. Впрочем, ей об этом знать, пока, было не обязательно. Не хотелось раньше времени нарваться на скандал и выслушать кучу не лестных слов в свой адрес за то, что я забрал ее из Пламера. Пусть побудет в счастливом неведенье…
Вскоре в зал вернулись Рудбекия и Роза. Что хотел — я получил, а потому задерживаться на территории огненных эльфах было ни к чему. Сборы прошли в кратчайшие сроки, и уже во второй половине дня мы выдвинулись в Земли Опустошения. Проводить нас вышла Камелия.
— Что же, удачи. Надеюсь, ты достигнешь своей цели, — усмехнувшись, проговорила она. Я благодарно улыбнулся и кивнул. — Эх, жаль, конечно, такую работницу терять, — добавила хозяйка, озорно подмигнув монашке.
— Ну, она могла бы остаться, но… — я хотел выразить сомнения по поводу того, что вряд ли Роза этого захочет, но меня перебили.
— Правда? — в один голос спросили трактирщица и небесная эльфа.
— Эм-м, — слегка растеряно протянул я и неуверенно кивнул. — Для исцеления мне вполне будет достаточно Мимозы, так что… — я неопределенно пожал плечами, предоставляя монашке самой решать свою судьбу.
Розочка долго сомневалась. Было видно, что ее распирает от желания остаться в полюбившемся месте, но с другой стороны — разве она могла не оправдать доверие Верховной Матери? Разве могла отказаться от испытания ее веры ниспосланного ей небесами в моем лице? Девушку разрывали противоречия, а в ее душе царило смятение.
— А у нас скоро Фестиваль Огней. Будет весело, — как бы между делом заметила Камелия, и с тяжелым вздохом добавила. — Без помощницы придется тяжко…
— Мне… правда, можно остаться? — монашка посмотрела на меня с такой мольбой, что даже если бы было нельзя,
