— Ах! — говорит Мануэль. — Колдовство на марше! Да, Фрайдис, я совершенно забросил подобные вещи. И хотя я ни на миг не хотел бы показаться критикующим кого — либо, я надеюсь вскоре увидеть, как вы устроите жизнь с каким — нибудь прекрасным, надежным малым и откажетесь от этих пустяков ради высших, настоящих радостей жизни.
— И что же это за наслаждение, седой Мануэль?
— Удовольствие — лицезреть своих счастливых детей, играющих у очага, и превращающихся в честных мужчин и изящных женщин, и приносящих в свой черед детей, которые будут сидеть на твоих уставших старых коленях, помогая коротать долгие зимние вечера, когда при уютном свете очага ты улыбаешься поверх кудрявых головок детей милому морщинистому, окруженному сединой лицу твоей любимой и проверенной временем помощницы, и в конце концов оказываешься доволен своей жизнью, и понимаешь, что Небеса в целом были к тебе незаслуженно добры, — со вздохом говорит Мануэль. — Да, Фрайдис, можете мне поверить, что именно таковы настоящие радости жизни и что такие наслаждения более выгодны, нежели праздные развлечения в колдовстве и чародействе, которые на самом Деле в наш век, если вы позволите мне высказаться откровенно, милая подруга, едва ли выглядят достойно.
Фрайдис покачала своей гордой темной головой. Ее улыбка стала жестокой.
— Решительно, я вас никогда не пойму. Дряхлеющий патриарх, разве вы не осознаете, что уже наговорили о паре десятков внуков на основании того, что пять минут назад у вас появилась дочка, которую вы еще не видели? Да, возможно, и будущее этого ребенка устраивать не вам. Но идите же к жене. Поднимитесь наверх, Мафусаил, и посмотрите на новую жизнь, которую вы сотворили и которой не сможете управлять.
Мануэль пошел к Ниафер и обнаружил ее за шитьем.
— Моя милая, это никуда не годится. Тебе следует лежать в кровати с новорожденной, ведь именно так принято у матерей Филистии.
— Что за чушь! — говорит Ниафер. — Мне нужно поменять все розовые бантики на чепчиках Мелиценты на голубые.
— Все же, Ниафер, в тонком вопросе появления у тебя ребенка нам крайне необходимо во всех отношениях задобрить филистеров.
Ниафер что — то проворчала, но повиновалась. Вскоре она легла в золоченую кровать Фрайдис. Потом Мануэль внимательно посмотрел на содержимое маленького, издающего звуки, узелка рядом с Ниафер. И, взбирался он или нет на общепринятые эмоциональные пики, не касается никого, кроме Мануэля. Так или иначе, он начал говорить в той манере, которой, по обычным ощущениям отцов, требуют такие возвышенные случаи. Но Ниафер, которая теперь не была настроена романтично, просто сказала, что в любом случае большое счастье, что все кончилось, и теперь, она надеется, они вскоре покинут Саргилл.
— Но Фрайдис так добра, моя милая, — сказал Мануэль, — и так обожает тебя!’
— Я за всю свою жизнь, — заявила Ниафер, — не знала никого, кто бы так жутко подурнел, как эта двуличная кошка. А с того раза, когда я впервые увидела ее гарцующей на коне и закатывающей при виде тебя свои змеиные глазенки, времени — то прошло всего ничего. А относительно того, что она меня обожает, я доверяю ей ровно настолько, насколько ее понимаю.
— Однако, Ниафер, я слышал, как ты то и дело заявляешь…
— Но, Мануэль, приходится быть вежливой. Мануэль пожал плечами.
— Ох, уж эти женщины! — осторожно заметил он.
— Словно не так же очевидно, как наличие у нее носа, — и, полагаю, даже ты, Мануэль, не станешь утверждать, что у нее красивый нос, — что этой женщине просто не терпится сделать из тебя шута, дабы над тобой все снова смеялись! Мануэль, я заявляю, что у меня на тебя не хватает терпения, когда ты продолжаешь спорить по поводу таких неоспоримых вещей!
Мануэль, проявив повышенную осторожность, теперь вообще ничего не сказал.
— И ты можешь спорить хоть до посинения, Мануэль, но тем не менее я назову девочку Мелицентой в честь моей матери, как только с большой земли привезут священника ее окрестить. Нет, Мануэль, твоей милой подружке весьма идет называть себя серой ведьмой, но я не замечала, чтобы в этот дом входили священники, если только за ними не посылали нарочно, и я делаю собственные выводы.
— В общем, давай не будем обсуждать это, моя милая.
— Да, но кто начал весь этот спор и поиски виновных, хотела бы я знать?
— Что ж, разумеется, я. Но я говорил, не подумав. Я не прав. Признаю это. Так что не волнуйся, милая коротышка.
— Словно я могла сделать так, чтоб появился мальчик!
— Но я никогда не говорил…
— Да, но ты продолжаешь об этом думать, а больше всего на свете я не выношу, когда люди дуются. Нет, Мануэль, нет, я не жалуюсь, но не думаю, что в итоге для меня закончились ночевки в палатках, бегство от норманнов и полное отсутствие покоя: это после того, как я, естественно, рассчитывала стать настоящей графиней, — сонно захныкала Ниафер.
— Да — да, — говорит Мануэль, гладя ее мягкие вьющиеся волосы.
— Ас этой хитрющей адской кошкой, все время наблюдающей за мной… и выглядящей на десять лет моложе меня теперь, когда ты сделал мне лицо и ноги неправильно… и замышляющей неизвестно что…
— Да, разумеется, — успокаивающе говорит Мануэль. — Ты совершенно права, моя милая.
Тут наступила тишина, и вскоре Ниафер заснула. Мануэль спал сгорбившись, охраняя жену, которую вернул назад из рая ценой своей молодости. Его лицо было мрачно, а губы сжаты и вытянуты трубочкой. Вскоре он улыбнулся и тряхнул головой. Он вздохнул; не от печали, но как человек, сбитый с толку и немного уставший.
Через некоторое время после того, как уснула Ниафер, когда ночь вступила в свои права, в воздухе послышалось жужжание и фырканье. Мануэль подошел к окну, поднял алую штору со стоящими на задних лапах золотыми драконами и выглянул наружу: он увидел огромное количество крошечных голубоватых огоньков, запутанно и проворно прыгающих в темноте, словно светлячки. Они приблизились к берегу реки и собрались все вместе. Затем, объединившись, огоньки двинулись к дому. Теперь стало видно, что эти огоньки несут карлики с совиными глазами и длинными клювами аистов. Карлики скакали и плясали вокруг Фрайдис, словно сумасшедшие телохранители.
Фрайдис шагала среди них в весьма примечательном наряде. На голове у нее сверкала корона с уреем. Она несла длинный кедровый прут, на конце которого находилось вырезанное из медного купороса яблоко, а рядом с ней шел высокий молодой человек.
Так они достигли дома, и молодой человек пристально посмотрел на неосвещенное окно, словно смотрел именно на Мануэля. Молодой человек улыбнулся: его зубы сверкнули голубым блеском. Затем вся компания вошла в дом, и Мануэль из окна больше ничего не смог увидеть. Но внизу слышались стук копытец, звон тарелок и постоянный смех, напоминавший ржание. Мануэль в нерешительности пощипывал свою седеющую бородку, так как в отношении рослого малого не было никаких сомнений.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
