«Сказать или нет?» – мелькнула его мысль при этом. И я тотчас откликнулась с радостью в своем сердце:
– Плюс один палец. Остается шесть.
Мы надеялись, – быстро, словно боясь опоздать, заговорил он, – получить доказательства, что Аламанти знается в подземелье с нечистой силой – и натравить на вас римскую церковь и иезуитов. Пусть бы вас с отцом сожгли, а нам отдали ваши подземные лаборатории – уж мы бы все узнали и все изучили. Даже если бы на это нам понадобилось потратить и сто, и пятьсот, и тысячу лет.
Я вернула ему его палец – и Скарамуш стал рассказывать дальше…
2Семь вопросов задала я горбуну – и получила семь полновесных ответов. Теперь я знала о заговоре иудеев против меня все. Или, по крайней мере, все то, что знал секретарь главного врага моей жизни Иосиф по кличке Скарамуш, который после долгого разговора нашего, продолжавшегося двое суток подряд, без сна и без отдыха, только с перерывами на то, чтобы выпить нам обоим по глотку воды или опростаться в стоящие за деревянной ширмой в этой комнате два ночных горшка, стал походить на выжатый до последней капли лимон. Стал Скарамуш желтым, худым, даже горб его обмяк и, скривившись на бок, готов был упасть. Но пальцы у него все остались целыми.
– Кабы ты попал к Аламанти ребенком, мы бы выправили тебя, – сказала я Скарамушу перед тем, как отправить его в темницу. – Операция болезненная, но результат всегда был у моих предков хороший. Ни одного горбатого на нашей земле не было лет вот уже триста.
– Да благословит вас Бог, госпожа моя! – ответил Скарамуш, кланяясь ниже, чем всегда. – Никто и никогда не посочувствовал моему горю. Отныне – я ваш по гроб жизни.
Горбун ушел, качаясь, как пьяный, а я велела вынести полные мочи и дерьма горшки из комнаты, проветрить ее, принести постельные принадлежности, кружку кипяченого молока и кусок свежеиспеченного хлеба. Поев, упала на постель и провалилась в сон…
3Молодость сама по себе хороша только тем, что тело лишено болей и без конца просит любви и ласки. Есть дуры, которым прикосновение мужских лап кажется противным до рвоты. Но это – от страха, воспитанного матерью нашей римской церковью, либо оттого, что в детстве или юности на нее покусился какой-нибудь из особо поганых и безмозглых мужиков. Не повезло бабам – вот и все объяснение.
А мне повезло. Повезло изначально. И потом везло – до самого того насилия, что сотворили со мной те два придурка, что остались лежать рваными кусками под одной из виселиц Андорры, как следует не наказанные, но все-таки испившие хоть какую-то чашу боли. А я, устав от допроса, дрыхла в угловой комнате старого гостиного двора и видела как раз те сны, которые должны терзать мою молодую, соскучившуюся по любовным ласкам душу…
Мне снился молодой, бородатый, красивый, крупноносый жид – и мужчина тот был Иегудой. Он все время старался войти в меня, погрузить свой огромный, похожий на хобот слона, мужской плуг, и я сама изнывала от желания отдаться именно этому кареокому красавцу, но все время что-то мешало нам. То возникало между нами сердитое старческое лицо, то появлялся петух с отрезанной головой, из шеи которого бил вверх фонтан не крови, а белого вина, которое мы хотели с Иегудой выпить, но почему-то требовались нам для этого непременно хрустальные бокалы, а их как раз и не было. А еще на конец воздетого к пупу фаллоса его села муха, превратившаяся вдруг в паука, и существо это, сбежав по члену, как по стволу дерева, вниз, укусило иудея за мошонку. Много всякого мешало нам с Иегудой познать друг друга.
Это было упоительно и странно одновременно, я страдала и восторгалась, я плакала от счастья и горя, и не было сил, способных меня разлучить с этим человеком. Ибо была я одинаково готова и принадлежать Иегуде, и уничтожить его…
Сон был мучительным и долгим, каким бывают кошмары только у очень больных людей. Будто кто-то третий – тот самый седобородый старец, назвавший себя Повелителем снов, как я теперь понимаю, – старался проникнуть в меня и подчинить воле своей.
Но я не подчинялась. Я, словно рыбка в воде, проскальзывала между его пальцев и оказывалась всегда в стороне, хотя места для того, чтобы уплыть от пытающегося схватить меня голыми руками рыбака, не было. Это я отчетливо поняла, когда за мгновение перед тем, как проснуться, увидела злобный блеск в глазах старика. И потому ударила ему прямо в зрачок…
Проснулась вся в поту. Лицо мое было залито чем-то липким – остатками глаза Повелителя снов, как я полагаю. И тогда я поняла, что победила проклятого старика…
Как сейчас понимаю, что победила я тогда отца Иегуды, а второго Повелителя снов – самого Иегуду – уничтожила только тридцать лет спустя…
Я лежала в постели в самой лучшей и самой чистой комнаты постоялого двора. Он, как оказалось, тоже принадлежит Аламанти, доходы со двора тот, кто числится его хозяином для вида, делит поровну – и одну из половин передает сборщику дани в мою казну. Псевдохозяин постоялого двора доволен судьбой, ибо прибыль его велика и постоянна, никто в мире не посмеет покуситься на его полувладения. А главное – никто никогда не решится пойти войной на республику Андорру, не имеющую собственной армии. Даже друг мой король Анри Бурбон французский.
Отец когда-то объяснил мне, почему происходит в этой точке Европы именно так: воюют вокруг великие монархии, а маленькая республика живет собственной жизнью. А теперь я узнала от Скарамуша и то, чего не знал даже мой милый родитель: около трети некогда наших ленных земель под названием Андорра в начале 17 века стало принадлежать не нам. Частично земли Андорры оказались в кабале у Ордена святого Игнатия Лойолы, частично – в кабале у нескольких ростовщических домов ломбардских евреев, владеющих своей долей в складчину. И приобретения врагов моих земель моих все ширились. Ибо жадность граждан республики всегда превыше скаредности монархов и страсти к наживе у их подданных.
«Пора вступать с ними в настоящую борьбу, – поняла я. – И для этого надо увести ломбардцев и иезуитов в сторону от Андорры. Например… в Андалузию. Пусть ищут мои сокровища там…» – и рассмеялась весело, от всей души.
Глава шестнадцатая
София находит друзей
1Пять кружек попались мне на рынке неспроста. Три мушкетера, Порто и я – это пять ртов и пять желудков, не правда ли? Ровно столько нас оказалось сидящими за специально для этого внесенным со двора в комнату Порто столом…
В полдень мой дорогой Порто проснулся, натянул на себя штаны, напялил огромную, способную стать флагом на фелюге, рубаху и стал ныть по поводу того, что бочка, в которой купает постояльцев хозяин дома, слишком мала, а ему надо бы помыться, да негде.
