Читаем без скачивания Вампирские хроники: Интервью с вампиром. Вампир Лестат. Царица Проклятых - Энн Райс

каннибализм, пришли в ужас от упоминания об оскверненной погребальной трапезе. А те, кто все еще боялся гнева Небес за то, что не поглотил останки своих родителей, остолбенели от страха.

Но в основном двор находился в смятении. За исключением царя и царицы, которые почему-то молчали и почему-то были заинтригованы.

Акаша нам не ответила; было очевидно, что часть нашего объяснения нашла отклик в потайных уголках ее разума. На миг у нее в голове вспыхнуло неподдельное смертельное любопытство. Духи, притворяющиеся богами? Духи, завидующие плоти? Что до обвинения в том, что она зря принесла в жертву наш народ, она о нем даже не думала. Ее это не интересовало. Ее волновали духовные вопросы, и в своем любопытстве она отделяла душу от плоти.

Позвольте привлечь ваше внимание к тому, о чем я только что упомянула. Ее волновали духовные вопросы – можно сказать, абстрактные идеи; и в ее любопытстве абстрактная идея стала всем. Не думаю, что она поверила в детские капризы духов. Но, как бы то ни было, она вознамерилась выяснить все до конца, выяснить у нас. А избиение нашего народа ее не волновало!

Тем временем верховный жрец храма Ра требовал нашей казни, как и верховный жрец храма Озириса, ибо мы порочны, мы ведьмы и по обычаю народа Кемета обладателей рыжих волос нужно сжигать. Собравшиеся присоединились к этим обвинениям. Они требовали нашего сожжения. Через несколько минут обстановка накалилась настолько, что казалось – вот-вот начнется бунт.

Но царь велел всем замолчать. Нас отвели обратно в тюрьму и поместили под охрану.

Разъяренная Мекаре шагала взад и вперед, а я умоляла ее молчать. Я напомнила ей слова духов: если мы попадем в Египет, царь с царицей станут задавать вопросы, а если мы ответим правду, то царь с царицей рассердятся и нас уничтожат.

Но с тем же успехом я могла бы обращаться сама к себе. Она ходила от стены к стене и время от времени ударяла себя кулаком в грудь. Я чувствовала, как ей плохо.

«Проклятие, – говорила она. – Зло».

А потом умолкала, ходила и опять повторяла эти слова.

Я знала, что она вспоминает о предостережениях злого духа Амеля. И знала, что Амель где-то недалеко; я слышала его, ощущала его присутствие.

Я знала, что Мекаре испытывает искушение позвать его; и чувствовала, что этого делать не стоит. Что будут значить для египтян его дурацкие выходки? Сколько смертных пострадает от его булавочных уколов? То же самое, что порывы ветра и летающие предметы. Но Амель услышал эти мысли – и разволновался.

«Успокойся, демон, – сказала Мекаре. – Подожди, пока ты мне не понадобишься!»

Впервые Мекаре заговорила со злым духом; и у меня по спине пробежал холодок.

Не помню, когда мы заснули. Но вскоре после полуночи меня разбудил Хайман.

Подумав, что это проделки Амеля, я чуть не обезумела. Но Хайман жестом приказал мне успокоиться. Он был в ужасном состоянии. На нем был только простой ночной халат, ноги босые, волосы растрепаны. Очевидно, он плакал. У него покраснели глаза.

Он сел рядом со мной и спросил:

«Скажи мне, то, что ты говорила о духах, – правда?»

Я не стала объяснять, что это сказала Мекаре. Нас всегда путали или принимали за единое целое. Я просто ответила, что это правда.

Я объяснила ему, что такие невидимые создания существовали всегда; они сами сказали нам, что не знают ни богов, ни богинь. Они часто хвастались своими проделками в больших храмах Шумера, Иерихона или Ниневии. Иногда они заявляли, что действительно являются тем или иным богом. Но мы знали каждого из них и называли старыми именами; тогда они сразу же отказывались от новых.

Но я не сказала, что жалею о том, что Мекаре вообще рассказала подобные вещи. Какой теперь в этом смысл?

Он был сражен и слушал меня, слушал, как будто ему лгали всю жизнь, а теперь он увидел правду. Ибо его потрясло, когда духи устроили на горе ветер, а на солдат обрушился ливень листьев. Именно в этом и кроется корень веры – в смеси истины и ее материального подтверждения.

Но я почувствовала, что на его совести – или, скорее, на его рассудке – лежит еще более тяжкое бремя.

«Но избиение твоего народа – это священная война; это не был эгоистичный поступок, как ты говоришь».

«О нет, – ответила я. – Это был обычный эгоистичный поступок, по-другому я его назвать не могу».

Я рассказала ему о присланной ранее табличке, о словах духов, о страхах матери и ее болезни, а также о моей способности слышать правду в словах царицы, правду, с которой она сама не смогла бы смириться.

Не успела я закончить, как его надежды рухнули. Основываясь на собственных наблюдениях, он понимал, что я говорю правду. Он воевал на стороне царя в ходе нескольких кампаний против иноземцев. Он привык к тому, что войны ведутся из корысти. Он видел кровопролития и сожженные города, видел, как людей угоняют в рабство, как возвращаются солдаты, нагруженные добром. Сам не будучи солдатом, он тем не менее многое понимал.

Но в наших деревнях нечего было брать; там не было земли, которая могла бы понадобиться царю. Да, он сознавал, что все было затеяно, чтобы захватить нас в плен. Он тоже испытывал отвращение к ложной священной войне против пожирателей плоти. И печаль его была сильнее поражения. Он происходил из древнего рода, он ел плоть своих предков, а теперь он должен был карать за эти традиции тех, кого знал и любил. Мумификацию мертвых он считал отвратительным деянием, но еще большее неприятие в нем вызывала сопутствующая ей церемония, ибо она только усугубляла местные суеверия. Мертвых заваливали несметными богатствами; разлагающимся трупам уделялось неестественное внимание – и все для того, чтобы люди не чувствовали себя виноватыми в отказе от старых обычаев.

Эти мысли вконец его извели; он к ним не привык; больше всего его преследовали смерти, казни, кровопролития, свидетелем которых ему пришлось быть. Как царица не могла понять такие вещи, так он не мог забыть о них; и теперь он терял выдержку, его затягивало в трясину, в которой можно было утонуть.

Наконец он оставил меня. Но перед уходом пообещал, что приложит все усилия ради нашего освобождения. Он не знал, как это сделать, но обещал попытаться. Он умолял меня не бояться. В тот момент я очень его любила. Тогда он был так же красив лицом, как и сейчас; но кожа у него была темнее, а волосы, доходившие до плеч, заплетены в косы; он выглядел как придворный,