— Это так ты стоишь в дозоре, говнюк?..
Чезаре вскочил на ноги и по привычке встал навытяжку. Офицер, подошедший неслышно, осыпал его градом ругательств.
— Ты что-то хочешь сказать?.. — закончил он свою гневную тираду.
— Нет, ничего, — пробормотал Чезаре и замолчал. Что он мог сказать? Что он устал? Что уже несколько месяцев не спал нормально? Что здесь уже тридцать часов подряд сидит, не смыкая глаз?.. Он не боялся офицера, но боялся власти, которую этот человек представлял. Так голубь боится ястреба, еще не видя его.
— Ты знаешь, по крайней мере, что тебя ожидает?
Чезаре не ответил. От волос этого офицера, от чисто выбритого лица, от всей его щегольской подтянутой фигуры исходил приятный запах лаванды, хорошего свежего белья, запах сигар и кожаных портупей, тот господский запах, который он почувствовал однажды в палаццо графа Спада, запах жизни, которой он сам никогда не знал. Этот человек, стоявший перед ним, был важной персоной, и не только потому, что имел чин капитана, но и потому, что принадлежал к избранному обществу, которое и в гражданской жизни стояло надо всем.
— Я должен передать тебя военно-полевому суду, — холодным голосом произнес офицер, и это были не просто слова. После разгрома у Капоретто военно-полевые суды, состоящие из таких вот офицеров в шинелях из тонкого сукна, пахнущих лавандой и кожей новеньких портупей, вывели в расход немало молодых жизней.
Государственная измена. Трусость перед лицом врага. Невыполнение приказа в боевой обстановке. Чезаре понимал, что попал в страшное положение. Он уже видел самого себя перед карательным взводом с завязанными глазами; вообразил тишину, за которой следует залп. Однажды ему уже это приснилось; тогда он проснулся и вздохнул с облегчением. Но сейчас это был не сон, а страшная явь. Грязный, мокрый, застывший, он стоял перед разгневанным офицером и видел, как небо белеет в первых лучах зари. Шел мелкий, холодный и нудный дождь.
— Отвечай, — приказал офицер. — Ты знаешь, что тебя ожидает?
Он знал, но не ответил. Однажды они с ребятами гонялись по двору за котом и загнали его в угол старого сеновала. Это был маленький кот, худой и запуганный, очень грязный и, наверное, больной. Но в тот момент, чувствуя, что он уже погиб бесповоротно, кот повернулся и бросился на одного из своих преследователей, выпустив когти и страшно оскалившись. Возможно, он ослепил бы того парня или как-нибудь изувечил, если бы другие ребята не оторвали его и не выбросили на гумно. И сейчас Чезаре почувствовал себя таким же загнанным котом, припертым к стенке жестокостью приказа, осуждающего на смерть лишь за то, что усталость сломила его.
С отчаянием доведенного до крайности человека он свалил офицера на дно окопа и приставил к горлу свой штык.
— Ты с ума сошел, — прохрипел в изумлении тот.
— Я все равно погиб, — ответил ему Чезаре, — но я и тебя уведу на тот свет.
— Зачем же, — сказал офицер, который и лежа в грязи на дне окопа, сохранял выдержку и достоинство, — если мы оба можем спастись?
— Если я не убью тебя, ты передашь меня военно-полевому суду. — Слова изо рта Чезаре вылетали вместе с паром от холода.
— Я хотел только попугать тебя, — сказал тот примирительным тоном. — И повторяю, мы еще оба можем спастись.
— А кто мне это гарантирует?
— Никто. Мое слово против твоего.
— Слово офицера, — сказал Чезаре с презрением, все еще держа штык у горла капитана.
— Слово дворянина, — сказал тот с достоинством. Это прозвучало так, словно он говорил с равным себе в светской гостиной, а не с одичавшим солдатом в окопной грязи. — Иначе убей меня, и умрешь сам. С минуты на минуту сюда придут искать меня.
Чезаре выпрямился, убрав штык, и позволил офицеру встать. Теперь оба они походили друг на друга, покрытые грязью окопа, которая скрывала знаки различия.
— Как тебя зовут? — спросил капитан.
— Больдрани Чезаре. Восьмой пехотный.
— Когда тебя сменят, явись на командный пункт. Спроси капитана Казати. Бенедетто Казати. Я предупрежу твоего лейтенанта.
— Хорошо. — Нервное напряжение, владевшее им, помешало ему хорошо разглядеть и запомнить лицо этого человека, но он никогда бы не забыл эти черные сверкающие глаза и это имя: Казати, Бенедетто Казати. Он не знал, правильно или нет поступил, поверив ему, но теперь, когда офицер ушел, дело было сделано, оставалось только ждать. Чезаре, как всегда, положился на судьбу.
Дождь перестал, и холодный зимний ветер разгонял облака, обещая солнечную погоду. Чезаре прислонил ружье к стенке окопа и, закурив одну из двух оставшихся у него вонючих сигарет, с наслаждением втянул в себя дым, приносящий минутное успокоение. Из кармана своего солдатского кителя он вытащил за серебряную цепочку часы. Было приятно ощупать ладонью их округлую форму, из которой доносилось непрерывное тиканье, говорившее о том, что жизнь продолжается. Он нажал на кнопку, и тихие звуки «Турецкого марша» раздались в холодной утренней тишине. Чезаре подул на пальцы, чтобы согреть их, и коснулся богини Судьбы на крышке часов. Мысленно он попросил прощения у старой «Сибилии с сотней жизней» и осторожно спрятал в карман часы. Возможно, фортуна еще не покинула его.
28
Капитан Бенедетто Казати сидел в кожаном кресле за письменным столом, заваленным папками, книгами и картами. Комната в доме, где расположился командный пункт, была хорошо прогрета. На другом столе, круглом, с резной крышкой, стояли бутылки с коньяком, анисовкой и еще какими-то винами, неизвестными Чезаре.
— Я бы никогда тебя не узнал, — сказал офицер. — Сейчас ты похож на человека.
— У меня было время привести себя в порядок, — лаконично ответил Чезаре. Он умолчал о том магическом воздействии, которое произвела в его взводе записка со штемпелем командного пункта. Ему не только дали возможность помыться и переодеться, заменив на новую ту грязную, превратившуюся в лохмотья форму, которая была на нем, но даже нашли место рядом с водителем в грузовике ФИАТ 18-БЛ, чтобы он смог без промедления добраться сюда.
— Садись, — пригласил его капитан, указав на один из двух стульев с высокими спинками, стоящих перед столом.
Чезаре послушался, хотя и чувствовал некоторую неловкость, садясь в присутствии офицера.
— Ты правильно сделал, что поверил моему слову. Надеюсь, ты это сознаешь?
— Да, синьор капитан. — Он приготовился отвечать коротко и вежливо, не вступая в долгий разговор.
— Сигарету? — подвинул ему Казати серебряный портсигар.
— Если вы, синьор капитан, не имеете ничего против, — сказал он, — я бы предпочел свои.
